Мы всем районом ждём весну

Вахит засыпает с мыслью, что после вчерашней ночи диван под ним ощущается неуютно пустым. Вахит касается собственного плеча пальцами и спотыкается о царапинки, оставленные чужими ногтями — уже почти небольно и уже почти не саднит. Вахит нажимает кончиками пальцев сильнее, чтобы было как тогда — чтобы почувствовать себя так же. Внизу живота скручивается узел, хоть это и вполовину не так приятно, как было, томное щемящее чувство накрывает с головой и снова, как и, кажется, все чувства Вахита за последние сутки, вперемешку со стыдом. Трезвенно осознаёт, насколько непристойны его мысли и явственно ощущает, насколько ему при этом хорошо. Пусть он хоть всю спину расцарапает — всё равно каждую ссадинку потом виновато зацелует, — только бы трогал так же, только бы так же скулил и сдавленно вздыхал, только бы так же тихонько шептал Зимушка. Вахит засыпает, а за окном медленно идёт укутывающий дома и землю в одеяло снег. Вспоминает юность, когда они, тонкие да звонкие, лет в четырнадцать, если не меньше, бегали ясной цветущей весной наперегонки. Зима тогда бежал во все ноги, глубоко дыша, усердно стараясь оторваться. Валерка выдохнул, ускорился, догнал — протянул длинные цепкие руки к чужим плечам. Толкнул — Валерка школьные уроки физики прогуливал, пока курил за гаражами — Зима на месте больно свалился оземь, будто спотыкаясь, а Турбо пролетел ещё пару метров, чуть ли не кувырком упал, руками ударился о грязную землю — в ладони впились острые камушки, а колени покрылись новыми ссадинами и слоем свежей пыли. Валерка своим-своим смехом заливисто засмеялся, приподнялся, отряхнул руки, сделал шаг и с первобытным воплем повалил Вахита обратно на траву, пока тот пытался встать — они безобразно и дико катались по траве и пыльной земле, ни о чём не думая. В ушах шумел ветер, в головах было пусто — думать о том, как будешь получать выволочку от матери за перепачканную Бог знает чем одежду никому не хотелось. Апрельское солнце радостно светило лучиками прямо в глаза, и Вахит, лежащий на спине, щурился. Валерка своей длинной рукой оплёл чужую шею, не душил, но давил в грудь локтём — где-то в том месте, где рьяно билось сердце. Зима безуспешно пытался отодвинуть от себя руку, но его тяжело ей придавило. Валера был слишком цепким, слишком хватким, слишком упрямым, слишком настырным, да и вообще Валера был слишком. Так они нелепо и склочно дрались — Валерка почти не переставая смеялся, а Вахит матерился себе под нос. Турбо перевернулся как-то так, что оказался сверху — подмял Зиму под себя, сжал коленями его бока и прижал его руки к примятой траве. Язвенно-пакостно улыбнулся и вытянул язык, торжественно предъявляя свой триумф. Ничего, кроме как принять поражение, не оставалось.

***

В холодной тишине квартиры чайник горячо свистит. Зима кипятка заливает едва ли не до краёв и напряжённо прижимает ладони к обжигающей кружке — вплотную, почти герметично. Это, на самом деле, не приятно нисколько, это больно, и то, что он руки не убирает — реакция совершенно нездоровая, ни физиологически, ни эмоционально. У керамики теплопроводность невысокая, триста миллилитров кипятка душу не согреют и человеческого тепла холодным январём не заменят, как бы Вахит не старался. У Зимы ссадины на сбитых костяшках заживают — глядишь, он и сам скоро заживёт. Делает глоток — рот больно саднит от кипятка. Вахит думает, осмысляет и кое-как пытается чувствовать. Откладывать рефлексию о случившимся на потом можно до талого, и после того, что произошло, если честно, чувства и мысли свои хочется закопать — где-то за городом, в тёмном лесочке, чтобы никогда про них не вспомнить, только на самом деле Вахит не хочет. Понимает, что не хочет, и что эти чувства, мысли и воспоминания, наверное, самое ценное, что у него осталось в жизни. Вахит думает, осмысляет и кое-как пытается чувствовать. Любовь — странное слово вертится на обожжённом кипятком языке, вяжет рот, хочется сплюнуть, буковки извиваются, будто неловко пляшут, и лесенкой выстраиваются в ряд: л-ю-б-о-в-ь, Зима проводит кончиком языка по кромке зубов — лю-бо-вь: как облизывать острый край открытой консервной банки, когда металлический привкус алюминия смешивается с таким же металлическим привкусом собственной крови. Любовь Зимы ни на что не похожа, разве что на растоптанный ботинком бычок в грязном снегу или пачку торчащей из обшарпанного почтового ящика макулатуры в прокуренном подъезде пятиэтажки. Любовь Зимы — это не романтично, не возвышенно, не поэтично, даже не пóшло. Это некрасиво. По большому счёту, Вахит ничего красивого в своей жизни и не видел. Тонны одинаковых серых домов, километры заборов, подъезды, кирпичные стены и этикетки — всё, что монотонно и монолитно сопровождало его нелёгкую. Изредка в ней появлялись ещё мерцающие на дискотеках девчонки в аляпистых кофточках или сомнительного содержания кассеты в чужих странных квартирах, но и там ничего по-настоящему красивого не было. За одним исключением — в его жизни был Валера. Что именно значит «красивый» Зима понимал не до конца, но достоверно знал, что Турбо — да. Кроме того, Зима достоверно знал, что девушки по Валере и текли и сохли во все времена, но об этом думать хотелось не сильно — то ли из зависти, то ли из ревности. Зима никогда красоты не видел и не знал, что значит «красивый», но Зима нутром чувствовал, что Валера — очень. Зима в голове пытается по частицам собрать его портрет. То, как Валера смотрит, восхищало и иногда навевало испуг. Сверкал зелёными глазами-стекляшками, ясными как небо — услышал бы Валера такое, обязательно пошутил бы про приём стеклотары. Дело не в цвете: там сила характера такая, что взглядом гипнотизировать можно. Валера улыбается всегда как-то по-своему, по-особенному, так никто кроме него не улыбается. У него в улыбке линия губ ломаная, как погнутая арматура, на лице почти хроническая насмешливая ухмылка, а рядом с ней вытянутые впадинки-ямочки на щеках — Валера весь вот такой. Живой, временами нервный, беспокойный какой-то, настоящий. Кудри его, мягкие и непослушные, вечно мнутся под шапкой и мокрые липнут ко лбу — хочется руку протянуть, потрогать, поправить, на ощупь — как речной ил. Мысли о нём пачкали мозги. Зима настойчиво пытался вытравить их из своего сознания, но мягкие туманные картинки нежно расплывались в темноте черепной коробки, как только он закрывал глаза — их бы выжечь и выжить. Не получается. В голове сейчас сумрачно так же, как и тогда, когда в заоконной темноте и свете ёлочной гирлянды, заливающей тело то красным, то синим, то зелёным, кожа выглядела как усыпанное звёздами небо — у Валеры длинные ноги и родинок на них много-много. У него гематомы после драк — чёрные дыры, и шрамы — туманности. Вахит никогда бы не обратил внимания, но контекст развязывал руки, ситуация располагала. Рассматривал, внимательно, изучающе, пока темнота берегла от чужих глаз. У Зимы была привычка смотреть на его шею — вот так, тупо, как ржавый нож, невыразительно и неуклюже, втыкать взглядом. В юности, когда старшие их отчитывали, чтобы не бегать испуганно-неловко глазами и не сталкиваться с чужим стальным порицающим взором, Зима просто смотрел в одну точку: в рукав чужой куртки, чью-то макушку или трещины сползающей краски на стенах. Всё было на деле уродливым и одинаковым, взгляду не за что было зацепиться — ущербность не могла зацикливать на себе внимание. Зато Валера мог. Каждый раз Зима утыкался взглядом в его шею, каждый раз находил и рассматривал новые детали. Иногда на коже появлялись царапины, пластыри, синяки, засосы или ссадины, иногда проступали капельки пота, иногда вены выступали от напряжения. Тогда Зима чужую шею нежно целовал, слегка цепляя зубами. Любовь Зимы ни на что не похожа, разве что на патологию, злокачественную опухоль или синоним к слову «дефективность».

***

За окном давно-давно потемнело, и даже та злополучная гирлянда на ёлочке не горит — так странно это ощущается, остатки праздника. Вроде только-только в воздухе витала эта предпраздничная новогодняя суета, в которой каждому находилось место, как вдруг всё кончилось, забылось, будто и не было, и никто уже не помнит, как несколько дней назад радостно поднимал бокал под бой курантов и неудобно задирал к небу голову, чтобы посмотреть на салюты: теперь ты опустошённо-неприкаянный праздно шатаешься по улицам и пытаешься найти хоть кусочек радости в обрывке блестящей мишуры под ногами в снегу. Вахит стягивает с себя свитер, касаясь своего тела заледеневшими кончиками пальцев — по животу пробегает мерзкая, холодящая нутро волна мурашек. А у Валеры руки такие тёплые были. Зима вспоминает, как крепко они держали его плечи, чувствует почти физически, думает о том, как приятно было бы почувствовать их сейчас снова — такие тёплые, его большие ладони, которые где угодно могли бы уютно расположиться на теле, оставить ещё пару — десятков — царапин на бледной коже. Сглатывает — то ли печаль режет горло ацетоном, то ли Вахит простыл на этом замогильном холоде. Прикладывает ладонь к животу, ждёт, когда станет хоть немного теплее. Медленно ведёт ниже, поддевает краешком пальца резинку трусов и холодной рукой обхватывает член. Прикусывает нижнюю губу, в этом стылом холоде горячо дышит, тепло разливается по телу, но холод вокруг мёртвенный, холод каменный и ледяной, металлический и пронизывающий, у Вахита мёрзнут не прикрытые ни одним из двух одеял плечи и шея покрывается мелкими мурашками. Холод обвивает заместо чужих рук.

***

Казалось, этот день, всем своим тяжёлым воздухом невыносимый, не мог закончиться ещё хуже, но со дна постучали, причём в дверь квартиры Зимы. Крайний месяц Вахит не чувствовал себя хорошо, но сегодняшний день был каким-то феноменально отвратительным — сегодня он даже дышал с трудом. В форточку задувал злой январский ветер, который уже спешил скорее смениться февральским, но воздух в комнате стоял всё такой же спёртый, продолжая мариновать собой измученные табаком лёгкие. Вахита лихорадило, Вахита бросало в дрожь, Вахита кошмарило, Вахита размазывало по стеночке, Вахит плохо спал, редко ел и много курил. Последние несколько дней были одинаковыми, но при этом умудрялись быть каждый хуже предыдущего. Вахит, кажется, мало-помалу сходил с ума и сегодня блевал от сигарет натощак — сидя на холодном кафельном полу он думал, как было бы здóрово вместе с мерзкой телесной жидкостью выплюнуть в канализацию ещё и все свои проблемы. С тяжёлым вздохом он открывает дверь. Видеть не хочется. Хочется зажмуриться до звёздочек перед глазами, но перед глазами — главная звёздочка, с привычной, но какой-то безрадостной улыбкой. Зима рад, но не от всего сердца. Он такой же, как и всегда — кудри помялись под шапкой, смотрит искоса, наклонив голову, стоит, жмётся у порога, будто никогда и не вваливался в эту самую квартиру как к себе домой. — Пустишь? Вопрос трубно разносится по стенам подъезда, отлетая рикошетом Вахиту в уши. Незваный гость хуже татарина, но впустить приходится. Валерка бодрым шагом шествует на кухню, самым привычным маршрутом — не первый день замужем, всё в квартире знакомо. От его марша абажур над столом испуганно покачивается. Неуютную пустую тишину кухни сменяет дыхание газовой конфорки и негромкое посвистывание чайника. Зима достаёт сигарету себе и Валере протягивает почти бессодержательную пачку — осталась последняя. — Последнее даже вор не берёт, — Валера говорит это с какой-то настолько родной поучительной интонацией, что Вахиту дурно становится. Бабушка говорила «коли видишь остаток, лучше кинь задаток» и житейскую мудрость в нём воспитывала пословицами. Бабушка учила, что нельзя брать последнее, чтобы в жизни не было пусто, но Зиме и так пусто настолько, что он готов уже всё, что угодно отдать, не раздумывая. Аллегорическое убийство последней сигаретки было бы ритуальным и символичным — закончить бы это всё, забыть и выкинуть. Только у Турбо принципы, поэтому сигарету раскуривают одну на двоих, а последняя так и остаётся лежать в пачке мёртвым грузом. — Раны на сердце затянутся — и мы затянемся, — сказал Турбо и действительно сделал затяжку. Валера парадоксальный: он, как и всегда, очень в цвет и одновременно с тем вообще не к месту. Вахита потряхивало. Надо было поговорить — надо было хотя бы начать. Зима хотел верить, что скажет первое слово и речь польётся как песня, но даже первое слово неаккуратно комкалось на языке и изо рта вылетало каким-то полутуберкулёзным кашлем — наверное, форточку стоило бы закрыть или всё-таки курить поменьше. Зиме казалось, что Валера пришёл поговорить, но сейчас, сидя на кухне, он только слишком громко молчит. Зима не может простить того, что ему легко: легко жить так, будто ничего в жизни не случилось и не поменялось, что он может вот так сидеть с ним на одной кухне вдвоём и пить чай, что он не сходит с ума и не чахнет на глазах. Зима клянётся себе, что Валера притворяется, только он сам в это не верит. После того, что между ними произошло, непринуждённо беседовать о погоде и натянуто делать вид, что ради этого они на этой кухне собрались — крах. Диалог выходит такой скомканный, бессмысленный и плоский, что его даже диалогом язык не поворачивается назвать. У Зимы ощущение, будто ему это приснилось: Валера скользнул, как кот, за порог, с нествойственной ему плавностью — руку не протянул, чтобы отсалютовать, не обнял, не похлопал по спине и даже кончиками пальцев не задел, пока передавал тлеющую сигарету. Зима ни одного физического ощущения из этого разговора не помнит и начинает всерьёз думать, что ему привиделось. Если честно, уже вся жизнь — страшный сон, а Зима проснуться никак не может. Мысли в голове складываются в одну длинную ленточку и завязываются петлёй на собственной шее. За такое не отшивают, за такое, по обыкновению, до смерти забивают ногами в подворотне, и, в целом — правильно делают. Смерть позорная, недостойная, безобразная и мучительная, но искупительная. Вахит в Бога не верит, но надеется, что за все свои страшные грехи понесёт справедливое наказание. Зима делает единственный и единственно верный вывод — надо возвращаться к делам улицы. Улица ошибок не прощает, и у Зимы, кажется, есть последний шанс. Только бы найти в себе силы.

***

Зима скучает, просто-напросто скучает по другу, скучает по человеку, по близкому человеку, без всяких подтекстов, без любой многозначности — ему хочется поговорить с человеком родным, с дорогим сердцу, с его родным и дорогим сердцу Валеркой поговорить по душам. По ощущениям, пропасть между ними всё более глубокая, бездонная, пропасть непроходимая и непреодолимая, уже и разговоры неважны — болтовня, хватит эту болтовню слушать, — хочется, чтобы Валера по плечу похлопал дружественно или сочувственно, чтобы хотя бы руку пожал во время приветствия — Зиме так унизительно, так низко и унизительно, что это не само собой разумеющееся что-то, а то, о чём он думает перед сном. Чувство внутри — щемящее, гнетущее и тоскливое, чувство горькое, тягостное и грустное. Зима засыпает. Сердце бьёт ключом по голове. Кулаком в живот, — удар разносится по всему телу волной тёплого Чёрного моря, на котором Вахит ни разу не был — припечатывает к холодной стенке ржавого гаража, кладёт руку на плечо, глубоко заглядывает в чужие пустые глаза и с новым рвением бьёт в живот. Вахит закусывает губу и зажмуривается оттого, насколько ему приятно. Турбо отходит на пару шагов, и Зима разочарованно кусает щёки изнутри. После удара немного мутит. Валера делает несколько шагов обратно, с размаху бьёт по челюсти, довольно улыбается глазами, — Вахит не может разобрать, какого они цвета, Валера слишком резкий, а свет острых звёздочек-ножей в ночном небе недостаточно яркий — даёт под дых, валит на одеяло снега. Триумфально опускается к Зиме, наседая сверху, с каким-то помутневшим взглядом и едва ли не обезумевшей улыбкой двигает в нос — первая кровь. Зима чувствует металлический привкус во рту, а Турбо с упоением продолжает ритмично прикладываться по его челюсти, скулам и носу. Зима чувствует, как кровь размазывается по лицу, как капает на одежду и пачкает чистый белый снег, Зима чувствует, как крепко Турбо коленями сжимает его бока, с какой силой давит, как напрягает бёдра, чтобы удерживать под собой, хотя Зима никуда и не рвётся, как довлеет над ним, и Зима расслабленно начинает тонуть. В голую шею впиваются сахарные крупицы колючего февральского снега. Утробно стонет, немного захлёбывается кровью, потом сплёвывает, крепко берёт Валеру обеими руками за ворот куртки, приподнимает голову и обнажает окровавленные зубы, проводя по ним языком. Турбо пальцами лезет в чужую пасть, некрасиво запихивает пальцы под губы, щупает клыки, задевая ногтями дёсны. Замахивается и въезжает кулаком по чужим зубам. Зима устало потягивается — рёбра хрустят, как спелые яблочки. Валера с усердием продолжает. Вокруг Вахита на снегу уже, кажется, кровавый нимб, но он ждёт, когда от его лица уже совсем-совсем ничего, кроме мерзкой багровой каши, не останется. Хочется, чтобы его отпинали ногами по рёбрам, чтобы растоптали его живое сердце, а лучше вырвали грязной рукой из груди и сделали из него пепельницу, для красоты вставив в трубки аорты пару бычков, но о таком не принято просить друзей, поэтому Зима только кладёт руку себе на горло и с каждым ударом всё сильнее и сильнее придушивает — руки не слушаются, и придушивать получается совсем-совсем слабо. Мучительно выбирает между тем, чтобы прикрыть глаза от удовольствия и тем, чтобы распахнув веки смотреть на Валерку, который для него так старается, но внезапно Зима отвлекается на краснеющее над ним небо — оно то ли заливается румянцем от стыда, то ли тоже истекает кровью. Алое пятно расплывается по небосводу будто вишнёвое варенье по скатерти. Зима пялится в небо и абсолютно беззастенчиво позволяет себя раскладывать до момента, когда, кажется, перестаёт дышать. Турбо наклоняется к его лицу, внимательно, как-то изучающе смотрит на дрожащие ресницы, тоже окровавленные, опаляет своим дыханием, а потом медленно широко проводит языком по щеке, слизывая кровь. Зима разлепляет слипшиеся от крови веки, чтобы разглядеть наконец Валеркины глаза: смотрит на эти две холодные стекляшки и просыпается в холодном поту.

***

В качалке пахнет подвальной сыростью. Место привычное — Вахит бывал тут тысячи раз, но ощущение, будто всё какое-то незнакомое, новое, чужое. За несколько недель, пока его здесь не было, мало что изменилось — всё вокруг в таком же неприятном цветовом фильтре и дорожной пыли. Глазам с непривычки почти больно от этих неестественных цветов — принятие улицы заслужить непросто. Адидас пытается выяснить, где пропадал Зима больше месяца — Вахит отвечает насколько может честно. Сходил с ума? Лучше бы за пивом сходил, ей-богу, — с горькой усмешкой думает Зима. Вахит не знает, как облечь правду в слова, но Вова сам понимает. Вова бросает в ответ «тихо шифером шурша крыша едет не спеша», и Зима мысленно благодарит его за то, что он больше не лезет с расспросами. Зима слушает разговоры вокруг, слушает вздохи, ругань, смех, шутки, поучения и армейские байки. Всё как обычно, все как обычно. В нескольких метрах он, старательно не замечающий присутствие Вахита. Зима слушает внимательно, всё своё внимание сосредотачивает на чужом разговоре — в шуме чужих голосов слышно плохо. Краем уха из речи Валеры выцепляет слово «Зимушка» — так отчётливо, что его током той злополучной гирлянды прошибает. Вслушивается, внимательно и с зашуганно-трепетным замиранием сердца, но Валера только продолжает про весну что-то лепетать. Зима бросает Вове: «Подышать», и стремительно шагает на выход. Вахит обходит район и дворы, шаркая ногами по снегу. Всё знакомое, слишком знакомое, приевшееся, родное, каждый двор, гараж, забор, каждый угол и каждое дерево — там, где первый раз подрался, первый раз поцеловался, первый раз курил, первый раз блевал от алкоголя — помнит привкус снега с примесью собственной крови, когда лежал, упавший от удара, лицом в землю, помнит вкус помады одноклассницы и текстуру ткани её блузки под пальцами, помнит тошнотворный запах дешёвого табака, помнит звон зелёных стеклянных бутылок, помнит слишком много, помнит слишком детально, помнит то, что хотел бы забыть и не вспоминать. Ускоряет шаг, глубже дышит — не прикрытое ничем горло режет от холода. С какой бы скоростью не бежал, каждый квадратный метр под ногами он помнит всё ещё наизусть, хоть с закрытыми глазами, хоть с выколотыми. Роняет себя спиной в снег, чувствуя под пальцами крохотные ледышки и, кажется, алюминиевую крышку. Поднимает, чтобы разглядеть — от водки. Хмыкает. Вахит так крепко связал себя с ним, так сопряг, скрепил, сшил и сковал, что перед глазами его образ за считанные секунды всплывает от любой — даже самой бестолковой — ассоциации. Вахит чувствует капельки растаявшего снега на непокрытой шее — земля будто плачет, сочувствуя его горю, и одновременно с тем капает горячими солёными слёзками на его сердечные раны, пока снег хладнокровно утешительно обнимает. Алюминиевая крышка в руке напоминает о том, как первый Новый год без бабушки Вахит провёл, успокаивая пьяного Валеру. Турбо тогда по случаю принял на грудь и напился до беспамятства, а если быть достаточно честным — нажрался, как последняя тварь. — Зима-а! Встречай гостей! — Валера бессовестно ввалился в чужую квартиру, в широком радостном жесте размахнув руки, чтобы поздороваться. Яркий румянец на щеках и сияющие глаза говорили громче, чем незаконченная бутылка водки в руке. Турбо принялся стягивать с себя обувь, попутно пританцовывая и невнятно напевая праздничную мелодию под нос, пару раз споткнулся обо что-то под ногами. Вахит тяжело вздохнул. Валера разлил остатки спиртного по полу, пока снимал с себя куртку, опрокинул что-то в крохотной прихожей и перепугал своими нетрезвыми возгласами всех соседей. Зашёл в комнату, хотел устроиться на диване, но, уже порядочно убранным, присев на него, по краю съехал на пол. Его это не смутило — он так и остался сидеть на полу. Зима попытался его приподнять, чтобы переложить на диван, подхватил руками за талию — Валера хмельной головой не сразу сообразил, что с ним пытаются сделать, поэтому потянулся руками вверх и крепко обнял Зиму за плечи. Край кофты Валеры приподнялся, оголил его бока и поясницу. Зима лениво принял его объятия, отпустив руки безвольно висеть. Недолго простояв в неудобном положении, Зима предпринял ещё одну попытку — снова положил ладони на чужие бока, попытался поднять. Валерка начал дёргаться, истерично хохотать и визжать, что ему щекотно, схватил пальцы Вахита, чтобы оттянуть его руки от себя. Валера смеялся так истерично — уже не от щекотки, а, наверное, просто потому, что такая неожиданность всколыхнула его эмоции и они требовали исчерпывающего проявления в полной своей мере, — что начал съезжать по царге дивана на пол, запрокинул голову назад и, всё ещё вцепившись руками в чужие пальцы, упал на спину. Смеясь и жмурясь, Турбо мотал головой из стороны в сторону и больно стукнулся головой о ножку дивана. Смеяться не перестал. Зима выцепил свои руки из чужой хватки, оставил все попытки переложить Турбо на диван и сел на пол рядом с ним. Валера беззастенчиво подполз к нему и положил свою голову на чужие бёдра. Зима легонько провёл рукой по предполагаемому месту удара, запустил пальцы в кудрявые волосы. — Дур-рья твоя башка, — пробурчал недовольно. — Сильно удар-рился? — До свадьбы заживёт, — Турбо лежал на боку и делал Вахиту паутинку — ногтями проводил по коленке, раскрывая ладонь и разводя пальцы, а потом сводил кончики пальцев обратно и повторял заново. Так они молча сидели несколько минут, пока Валера не решил, что ему неудобно — он сел, так же как и Вахит, спиной к дивану и притянул к себе колени. В комнате повисла тишина. Развернулся лицом к Вахиту, вытянул свои поджатые ноги — положил их прямо поверх чужих бёдер, чуть придвинулся. — Зим, а Зим... ты меня уважаешь? — Турбо закатил свой пьяный базар, а Зима в ответ только закатил глаза. — Синең дустың нинди, сине хөрмәт итү дә шундый, — ответил, зная, что Валера даже искать в себе сил не станет, чтобы разобрать его не безукоризненный татарский. Турбо по-детски надул губы в слегка обиженном жесте, склонил голову набок. Зима в тот момент почувствовал себя странно первый раз за вечер: сидит на полу, перед ним его лучший друг, сидит, закинув на его бёдра свои ноги, пьяный, растрёпанный, какой-то смешно обиженный, лицо сложил, как девчонка, демонстрируя свою обиду... В какой момент они оказались тут? Валера положил руку на чужое плечо, наклонился поближе, улыбнулся — исчезла обида на его лице. Улыбался тогда он так же, как и показывал обиду — по-детски, невинно и чистосердечно, бесхитростно. — Зи-муш-ка, — произнёс тихо-тихо, едва шевеля губами. — Как-как, ещё раз? — Зима приподнял брови и широко улыбнулся уголками губ вниз. Ему показалось, что он ослышался. — Зи-и-муш-ка-а, — лениво протягивая гласные, и, кажется, ещё тише повторил Валера. Вахит по-прежнему только глупенько на это улыбался и чувствовал, как тошнотворно от Турбо несло перегаром. Валера закрыл рот, выдержал театральную паузу и поцеловал — наклонился к Зиме и поцеловал в губы — так отвратительно влажно, слюняво и пошло, совершенно не по-дружески и точно не по-пацански, что Зиму передёрнуло. Вахит почувствовал себя странно второй раз за вечер. Валера отстранился, оторвавшись от чужих губ со звонким призвуком — у Зимы в груди примерно с таким же сердце тогда ударилось о рёбра. У Зимы была примерно секунда, чтобы подумать, но ту он потратил на охуевание, поэтому думать не пришлось — он поцеловал Валеру сам. Целовал по-человечески, нежно и напугано. Тяжело тянул воздух носом, но всё равно ощущал, что его критически не хватает. Быстро и так же напугано, как целовал, Зима отстранился. Вахиту на секунду показалось, что у Валеры мутный взгляд прояснился, и Вахит в тот момент почувствовал, будто ему о голову только что разбили пустую бутылку водки, которую Турбо оставил в коридоре, но глаза напротив были всё такие же пьяные. Обоим в детстве говорили, что зараза к заразе не липнет, но у обоих губы влажные от чужих слюней — значит, врали. Турбо уронил голову на чужое плечо и пьяным так и уснул — Зима первые минут пятнадцать боялся пошевелиться, осознавая всё, что произошло за этот вечер. Казалось, что сердце в груди бьётся с таким шумным грохотом, что вот-вот разбудит Валеру. Спустя время немного опомнился, стащил с дивана на пол подушку и аккуратно переложил на неё со своего плеча Валеркину голову. Ради приличия накрыл пледом — если после всего произошедшего о приличии могла идти хоть какая-то речь. Всё это время Зима пребывал в состоянии крайнего эмоционального потрясения — это не пиздец даже, это тихий ахуй. Стыд пронизывал тело, окутывал с ног до головы, обжигал кончики пальцев и заливал щёки пунцом. Стыд таскал Вахита из стороны в сторону и прикладывал головой о кафельную плитку, пока тот пытался понять, чего ему стоит стыдиться сильнее — того, что он по собственному желанию поцеловал парня или того, что он скабрёзно воспользовался своим лучшим другом. Валера, как хороший друг, на следующее утро, проснувшись, сощурился от головной боли и ничего не вспомнил.

***

Время лечит, а Зима уже научился делать вид, что ничего тогда не произошло. Всё возвращается на круги своя. Улица приняла — приняла как сына, она ведь его и вырастила, и ей, видимо, пока духу не хватает от него отказаться. Вроде бы всё на своём месте. Турбо увлечённо рассказывает Зиме о намеченных разборках, каких-то универсамовских делах и ментах, улыбается, жестикулирует, изъясняется во всех красках. Всё на своём месте? Так ведь и должно быть. Они же с седьмого класса не разлей вода, как тучи и Петроград, Меркурий и ретроград, как солнышко и кизляк, они же только в комплекте идут. Только вот Валера стоит в полуметре, всё ещё какой-то недостижимый и недосягаемый. Вот он, совсем-совсем рядышком, до него рукой легко дотянуться — только не получается и нельзя. Вроде бы всё на своём месте, только Зима чувствует, что «на своём месте» это когда они вдвоём молча лежат, обнимаясь, на скрипящем диване. — Ты меня слушаешь вообще? — Валера машет рукой перед глазами и улыбается недовольно, так по-настоящему, не наигранно, не приторно, не злорадствуя, а той своей улыбкой-арматурой. Во взгляде читается самое родное. У Зимы от этой улыбки и от этого взгляда сердце падает — блять, ну не чужие же люди. Внутри последний хмурый уголёк не потухает, как все остальные, а продолжает только сильнее гореть. Валера стоит в полуметре, совсем-совсем рядышком, до него рукой легко дотянуться — только Вахит пока не будет.

***

На воображаемом календаре двадцать восьмое февраля. Восемьдесят девятый — не високосный. На пороге весна, наступит и принесёт своё нежное цветущее тепло, зацелует город ласковыми солнечными лучами. Вахит ждёт не дождётся, когда закончится эта вечная мерзлота и руки перестанут леденеть. В окно стучится стриж. Бабушка бы сейчас рассказала, к чему это, но Вахит её суеверные рассказы из детства помнит совсем размыто. В дверь, как и в окно, почему-то тоже стучат. — Пустишь? — Валера жмётся у порога как-то неловко. У Зимы дежавю. Он открывает дверь, впуская незваного гостя — Турбо делает шаг за порог, пожимает руку и притягивается, чтобы обнять. Зима на мгновение замирает от неожиданности. По известному сценарию Валера шагает на кухню, а абажур над столом так же испуганно качается — на этот раз как-то особенно тревожно. Вахит из нычки достаёт почти невесомую коробочку — последняя сигарета, которую Валера отказался тогда брать, всё так же лежит в пачке и терпеливо ждёт. Валера выглядит так, будто пытается скрыть как он устал, измучился и утомился. Выглядит так, будто его с крыши уронили и упавшего отпинали, но на нём при этом ни единой царапинки. Взгляд у него не такой, как обычно, с надломом, опустошённый. Он улыбается, но ощущение, что его улыбку-арматуру, самую родную, распилили болгаркой на части и сдали на металлолом. — У тебя всё в пор-рядке? — Зима спрашивает, но на честный ответ даже не надеется. Это же Турбо — он всегда с флагом в руках и барабаном на шее. — Мне тебе нужно что-то важное рассказать, — Валера кладёт руку на чужое плечо и поднимает голову, смотрит глаза в глаза. Вахит взгляд его прочитать не может, как бы ни старался, не может понять, что он чувствует. Вахит не знает, чего ждать. Турбо поджимает губы, делает паузу и произносит то что-то важное, о чём хотел рассказать. Улыбается. Картинка перед глазами не плывёт, а уже тонет. По телу пробегает дрожь. У Зимы ничего не болит, но он чувствует, что умирает. Зима помнит, какие тёплые у Валеры были руки, но сейчас он кладёт околевшую ладонь на плечо, и это не холодно, а уже почти больно. Зима в ответ горько улыбается и тихо произносит: «Р-рад за тебя». Даже крохотные лучики солнца прячутся за густыми кисельными облаками. Быть может, им тоже плохо и стыдно. Вахит хотел бы так же сейчас залезть за что-то такое же, как облако, огромное и необъятное, что его скроет, спрячет и больше никому не покажет ни его глупых чувств, ни его красных щёк. Не покажет ни его стыда, ни его ужасных мыслей, ни его грязных помыслов, ни его самого. Валера кладёт руку на плечо, только вот Вахит тепла не чувствует даже фантомного. На воображаемом календаре двадцать восьмое февраля. Весна наступает, но наступает Вахиту на горло.