Betty

У Минхо пятна от мороженого на футболке, потому что дурацкие романтичные идеи, дурацкие свидания и дурацкие поцелуи со вкусом холодного бабблгама. Джисон его до дома провожать боится, пока Минхо сам его к себе за футболку не тянет, целуя глубоко сразу прямо под собственной дверью, и Джисон точно, точно пару раз на скейте оступается, сдирая до крови ладони. У Джисона бабочки, в ушах и под кожей, бунтарская кепка и гигантское худи, черепа на деке, которые ему Хенджин из баллончика, напульсники черные и длинные-длинные джинсы. У Джисона номер, тот самый одиннадцатициферный номер и электронная почта, от руки, кажется, на всякий случай переписанные везде. У Джисона — свидание сегодня, примерно в 17:00, а место… Место одно и то же всегда. У Минхо — какой-то дурацкий клубничный молочный коктейль и куча тетрадей по алгебре, с рядами аккуратнейших квадратных уравнений, а у Джисона — ад в математике, лето в сердце и тонкие строчки японских иероглифов. У Минхо идеальные конспекты по физике, а Джисон давно потерял тетрадь, но на Минхо — джисоновская футболка, и больше ему, кажется, уже ничего и не надо. Лето жаркое, обычное жаркое лето в Керкленде, и Джисон со скейта — прямо в песок, и за собой Минхо — прямо к морю, к свободе и воздуху. И они босиком, и Минхо убьёт его, убьёт его точно, потому что песок из кроссовок черт вытряхнешь, и босиком по прохладному асфальту — колко и неприятно, а у Джисона — холодная кола и примагниченная, привязанная всеми-всеми браслетами-сердечками теплая-теплая рука — в его ладони. И лето бесконечное какое-то, и ночи какие-то чересчур теплые, и Джисон пишет глупые — ну, правда, глупые — смски с кучей этих разноцветных сердечек. Потому что у Минхо — колледж, колледж, в который его на автобус через девятнадцать гребанных дней, а у Джисона — гитара в наклейках и исписанный цветными ручками блокнот. Потому что Джисон целует его, пальцами невесомо по пульсу, целует впервые и, господи, сам. На какой-то дурацкой неосвещенной покоцанной лавке, с вишневой газировкой на жарком асфальте, и после дурацкой — ну, правда, дурацкой — такой чертовски смешной эй, Сона, знаешь, почему с мухами нельзя играть в карты? И у Минхо губы мягкие, а на вкус — слишком сладкая вишня, и у него скулы кажутся чересчур мягкими в этом слишком теплом вечернем свете, а у Джисона в карманах — короткие строчки, из которых потом, кажется, никогда и ничего не получится, но в моменте — такое тёплое, и как будто про все. Но Минхо на Джисона так тепло смотрит, что, кажется, ничего и не волнует больше. И свидание это глупое, потому что, ну, этот гребанный Керкленд, и автобус до Сиэтла — душный, душный, что пиздец. И Минхо засыпает, оставляя руки на талии, и у Джисона ручка скачет и дергается в этом дурацком автобусе. И Сиэтл красивый, красивый, конечно, но сколько Джисон его видел, а смотреть хочется совсем не туда. Минхо у Джисона рубашку с плеч тащит и руками куда-то прямо под майку, хотя, казалось бы, солнце, тут чертовы люди, но кого и когда это вообще трогало бы. И Джисон падает, падает с чертового скейта, сбивая костяшки и громко смеясь, и Минхо недовольно пальцами — прямо в пыльные волосы — и губами к холодным губам, и Джисону не хочется вставать никуда. И коктейли эти приторно-сладкие, а у Джисона — все пальцы в чересчур сладком кетчупе, и Минхо вздыхает, руками с салфетками куда-то к лицу. И у Минхо — перечеркнутые, изрядно почерканные листы, которые Джисону стыдно — ну, серьезно, стыдно — отдавать ему прямо так, но он отбирает, цветными ручками сердечки прямо под текстом, и сложены они аккуратно, поверх дурацкого собранного чемодана. Джисон прямо на крышку наклейки лепит, пока Минхо пальцами куда-то в мокрые волосы. И Джисон от руки, этими пальцами трясущимися, дописывает прямо у двери, прежде чем у автобуса в тёплые руки впихнуть. И Минхо целует его, бросив к черту ручку покоцанного чемодана, и все исчерченные цветными ручками листы куда-то под бомбер прям так — аккуратно. И Джисон пишет ему, пишет дурацкие теплые смски, с тонной и тысячей ярких сердечек, и ждёт, всегда ждёт, часами иногда хотя бы короткий ответ. И Минхо пишет, и шлёт дурацкие фотки с лекций, и звонит, звонит по ночам иногда. И Джисон слаб, слаб, и засыпает часто чересчур быстро, и Минхо смеётся, долго смеётся над ним утром, потому что Я час слушал, как ты что-то пытался говорить, Сона. Но Джисон тонет, тонет в каких-то таблицах, в дурацких тетрадях по геометрии, и долго, долго перебирает лекции Минхо, стараясь, правда, честно стараясь не списывать целиком. И он пропадает иногда, пропадает на долго, потому что какие-то лекции, проекты и семинары, потому что дурацкие листы перекошенные нетронутыми на тумбочке копятся, потому что ещё и какие-то встречи, дурацкие вечеринки… И его целует, целует, кажется, кто-то на этой долбанной вечеринке, а у Джисона в коктейле — дурацкий и приторный триплсек. И он пишет, по-дурацки и как-то неловко «С Рождеством», оставляя на тумбочке стакан с горячим глинтвейном. А Минхо ему не звонит. И все это, то самое жаркое лето, все песни Modern Talking и чертова вишневая газировка, в одном взгляде, секунде и миге, когда Джисон его сквозь толпу видит. И он стоит прямо здесь, в этом дурацком пушистом розовом кардигане и с мягкими — наверняка, мягкими — бледно-сиреневыми, изрядно подсмывшимися волосами, и Джисону хочется кричать. С прозрачным стаканом, в котором что-то наверняка приторно сладкое, и в бесконечно длинных дранных джинсах. А у Джисона — созвон в телефоне, потому что всем похуй, что в Сиэтле час ебанных ночи, и тёмное, абсолютно отвратное пиво. А у Джисона в голове — кеды в песке и наклейки на гитаре, ягодные сигареты и вишневая газировка, у Джисона в сердце — тёплый взгляд и мягкие губы, у Джисона под кожей — фотографии старые в альбоме, на которые смотреть иногда больно. У Джисона в руках — телефон с рабочим созвоном, а в сумке — открытые Marlboro и пара счетов за квартиру. У Минхо волосы фиолетовые, а Джисон — боится даже на шаг подойти. Потому что куда-то на десять, на все десять лет дурацких назад, и место все то же, в этом дурацком Керкленде, и лето такое же — как будто такое же — душное-душное, как и тогда. И у Джисона, внутри где-то, глубоко внутри, и про кризис ориентации, и про долгие дурацкие холодные вечера, и про безвкусное пиво, как будто от этого — легче. Как будто оправдывает это хоть что-то, и как будто станет, хоть на минуту, на секундочку лучше. И ему подходить страшно, страшно и неловко, но он подходит, осторожно, с двумя какими-то коктейлями со стола — и, падает, чётко. Ведь Минхо на него смотрит, кажется, пару каких-то секунд, и… — Оу, хай, Сона. И Джисону, ну, плохо. Потому что он тонет в дурацкой толстовке с дурацкой надписью про печенье, и, ну, они не виделись всего-то каких-то ебанных десять лет. У Минхо какие-то кольца на пальцах и слишком сладкие для вечеринки духи, а у Джисона — наклейки на телефоне и чуть-чуть трясущиеся руки. И разговор неловкий, неловкий и дурацкий абсолютно. Потому что, слушай, а ты где работаешь вообще, не слышал давно, и… а, в Сиэтле, и я, пред… — Я знаю, Сона. И улыбка натянутая, натянутая и какая-то грустная. И, черт, прошло ведь реально десять чёртовых лет. И Джисон рискует, рискует, потому что хочется, хотя бы попробовать, хотя бы, блять, поговорить, и у тебя же бывают выходные, правда? И Минхо смеётся, наконец-то искренне и громко, ему, Джисону, смеётся, подмигивая еще так по-своему: — Ну, если дождёшься, детка. И у Джисона внутри кричит что-то, пока он слишком быстро записывает продиктованный номер. И он прямо в такси пишет, пишет дурацкие строчки, какие-то слащавые и как будто давно им же написанные, смотря на них долго и сложно. И Минхо действительно, действительно работает чуть ли не шесть на один, а у Джисона — дурацкие два на два эти, и они не совпадают, ничерта не совпадают по гребанным выходным. И Минхо шлёт ему какие-то мемы, мемы с котами в сомбреро, и короткие голосовые, которые обрываются с резким «да еб твою мать». И у Джисона в голове, ну, тоже, еб-твою-мать, потому что что это такое вообще, и все эти дурацкие селфи с котами, и миллионы голосовых с неразборчивым «блять», и Джисон, сука, Джисон. Джисон катастрофа, и он немножко плывет, и он находит себя в гребанном холле гребанного офиса с гребанной коробкой с холодной лапшой в свой последний на этой неделе выходной, а Минхо смотрит, на него прямо смотрит, поверх этих фиолетовых синяков под глазами, потому что работы, блять, дохуя, всех, сука, тянет танцевать. Джисона тоже тянет, только танцует он, ну, отвратительно, а сердце — сердце, кажется, скачет, когда Минхо лапшу ну палочки и без остановки что-то про хип-хоп, бальников и ебучее танго. У Джисона — в голове это танго, в голове — и где-то под кожей, а у Минхо — кольца, какие-то кольца на пальцах. И у Джисона — и права нет спрашивать, вроде, но в телефоне — одно смазанное в зеркале селфи с каким-то чересчур тёплым «спасибо», и, хочется, как же, блять, хочется. Но Джисон — специалист, только по связям с общественностью, и в почте у него — отказов больше, чем чертовых рабочих писем. И он о гитару стачивает короткие ногти и лак черный на них, а в ноутбуке — дурацкие тексты, которые и заливать куда-то — стыдно и не всьерьез? И месяц, проходит весь гребанный месяц, пока Минхо не пишет, не пишет первым и сам: Минхо 22:28 У меня выходной завтра, что делаешь, Сона? А у Джисона, может, и были какие-то планы, и выбранного рекламщика надо оценить, но, похуй, наверное, как бы, пока он быстро и в ответ что-то… И у Минхо свитер, какой-то дурацкий пестро-розовый свитер, с усами кошачьими и подписью на груди, и он кольца прокручивает на пальцах, не поднимая и взгляда от тарелки лапши. И у них кофе — большой и холодный, и тает в нем, кажется, лёд, но для Джисона важнее — намного важнее — потеплевший, кажется, взгляд, и неловкие движения рук. Потому что какие отношения, Сона, я работаю шесть на один, потому что какие, блять, кольца, Джисона, я хореограф — и мне… И у Минхо — квартира пустая, и только коты недовольно визжат, но он включает им автокормилку — и роняет Джисона — спиной на матрас. И ему на работу бы завтра, и вся шея, блять, кажется, в хлам, но Минхо ему кофе — и в термос, с котами на крышке — как вам? И он убегает, убегает, блять, к черту, потому что Джисон, сука, нас наебали. И он убегает, убегает, блять, быстро, в дурацких кроссовках проваливаясь- Черт. Он смотрит на кеды, на чертовы кеды, и левый — большой и в полоску, вот только не в ту. И Минхо смеётся в каком-то голосовом, потому что Эй, Сона, кто ж знал, что ты не в своей одежде уйдёшь? И они в разных кроссовках, и по рабочим графикам не совпадают, и Джисону, ну, странно, и термос с котами, и эти перетянутые длинные слишком шнурки… А Минхо ему видео, ролик за роликом, за окном, перед зеркалом, на полу аудитории. И танго, это ебучее танго, прямо в голове застревает, и Джисон за гитарой, и, кажется, пропадает. И Джисон гоняет, гоняет в этих разных дурацких кроссовках (так надо, понятно, это не я сумасшедший), и все-таки выкладывает короткое видео рано утром — и сразу в youtube. Джисон зашивается на дурацкой работе, зато пишет, пишет каждую чертову ночь, перечеркивая все старые-старып наброски, и, кажется, слишком тщательно оттирает подошвы — вот… И Джисон выкладывает её, выкладывая гребанные «Mixed up sneakers», и, если честно, ждёт. Ждёт с каким-то внутренним страхом, что не поймут, ещё и нахуй пошлют, и… Минхо 09:11 Она такая красивая, Сона И у Джисона внутри — все. Ведь как можно ещё это понять, потому что, ну, правда, про них — и без вариантов. Потому что Джисон стоит перед офисом, в этих дурацких кроссовках, и на часы — неловко-неловко. Потому что на Минхо — толстовка помятая и чёрная, и сам он — лохматый, помятый, и такой, блять, красивый… Потому что он его за руку — неловко-неловко — и шепотом что-то про песню, про пропущенную станцию, про эй, Сона, так как насчет… И Джисон здесь — снова — и глупо, вот, как-то, и ему Феликс что-то все про работу, про свадьбы, про жизнь, а он все — на дверь неотрывно, куда-то, и медленно тянет малиновый пунш. Потому что на Минхо — джисоновский фиолетовый кардиган со значками, и их парные, специально подобранные красно-синие, разные-разные кроссовки, и он к нему прямо, с улыбкой от всех к черту отмахиваясь. И Джисон улыбку эту сцеловывает, куда-то прямо охуевшему Феликсу стакан свой пихая, и Джисону уже, ну, все равно, окей? Потому что у него на джинсах — шерсть, сплошная кошачья шерсть, а в сердце — эти дурацкие глаза, которые такие же, такие же, как и тогда, и им хочется все, все эти дурацкие черновые строчки, и себя целиком — без возврата. И целиком его хочется, с этим танго дурацким в сердце, с вальсом под кожей, с пасодоблем в голове — и все это за руку, за руку с ним, с Джисоном — и без отмены и возврата.