заяц

      я открываю окно, и духота сменяется тёплым воздухом, вливая в себя светлую печаль майского вечера. ветер ласково щекочет виски, но сквозняк душит тревогой под кофтой.       двор, поблёскивающий приглушённым золотом солнца, поёт разноцветными голосами и смехом. сижу, прислушавшись. я был уверен, что должен узнать в какофонии голосов шёпот Бога, но воображение подталкивает только к вою. звери никогда не шепчут, этот урок я выучил давно.       в детстве меня пугали серыми волками, но я больше не ребёнок. это излечимо. в какой-то момент научишься побеждать. например, я научился тому, что если не сопротивляться, перетерпеть, то волк может пощадить зайца. на худой конец, они оба – животные.       всматриваясь пустыми глазницами в свои пальцы, я отстукивал знакомый ритм. ногти слишком короткие, костяшки в ссадинах, шрамы в порезах. но это ничего, что руки некрасивые, это незаметно. если хотите, говорят, даже они могут творить чудеса.       солнечные зайчики теряются во мраке запыленных углов ревущих половиц. смотрю сквозь небесную дымку, желая улететь отсюда. забываюсь.       древесный люк противно заскрипел, а потом показалась замшелая макушка, отдающая ядерным болотным цветом. она метнула на меня взгляд исподлобья и, по-хозяйски расставив чашки, принялась заваривать фруктовый чай. пили мы из большой стеклянной банки, к которой никто, кроме Химеры, не притрагивался. туда добавляли щедро сахара, чуть мёда, сколько наскребётся варенья, малину, ароматные корки от мандаринов, яблоки, груши, целый лимон.       «ты на меня внимание не обращай», — говорит с улыбкой. — «будь спокоен».       чай, как способ отвлечения, столь же хорош, как старая оздоровительная мазь из смолы и ила, которая, бог знает от чего, обволакивает, но вместе с тем отравляет ткани изнутри – та ещё переносчица инфекций.

***

      это последние осенние дни. время, когда вместо позолоченных – как майское солнце, как глаза волка или отблески янтаря – капель дождя в асфальт начинают долбиться кристаллы снежинок. в доме сейчас особенно душно: батареи готовы либо расплавить мозг любому приблизившемуся, либо вовсе не работать, заставляя переносить чуму.       в могильнике, конечно, почти пусто.       в могильник зимой уходят умирать.       думается плохо, по ночам абсолютно никто не спит. разве что Табаки, но он спит из вредности. Дом, собравший урожай мгновений, изобилует лицами и вскриками, смотрит тысячами глаз, желая очиститься. засыпающий двор прислушивается к молитвам. там разразилась настоящая драка: крысы бредили вниманием, обмакивали в него ирокезы, отражающиеся в грязных лужах, сливались с наружностью и выплёвывали её на сапоги.       отчётливо помню тот день.       я тенью наблюдаю за магией двора, околдованный. вдруг чья-то осторожная ладонь дёргает меня за длинный рукав. опустившись на колено, я разглядываю лохматого ребёнка с огромными вороньими глазищами.       — ты что здесь, братишка?       он казался необъяснимо юным. мальчишка протянул мне порядком измятую записку и быстро удалился, смущённый. как я потом узнал, посыльный оказался немым, значит, умеющим хранить тайны. на послании небрежным почерком было выведено:

«в полнолуние. на обычном месте.

Волк».

      разглядывая её, я сидел у подоконника так бесконечно долго, что батарея оставила красный след на коже. белый шум в ушах запутывал тонкую паутину времени, заставляя теряться в пространстве и выпутываться из неё.       как известно, «обожжённый ребёнок любит гореть».

***

      как ни странно, сегодня почти все вернулись раньше обычного и уснули, словно покойники, развалившись на тощих пёстрых матрацах. значит, началось. катарсис. может, и дышать вскоре станет легче?       я бесшумно поднимаюсь и выскальзываю в ночь из тихой дрёмы четвёртой: пускай дрыхнут.       меня многому научил дом. прежде всего, умению не оставлять следов, сливаться с пустотой, сохраняя баланс – это стало второй кожей, тогда как тишина обратилась языком движений, а присутствие, в особенности выразительное, откровением только для избранных. уклоняясь от шорохов и бродячих глаз порождений ночного коридора, я свернул в учительский туалет, стерильный и заброшенный.       сквозняк привычно душил едким уколом тревоги; тёплым чувством каждый раз растекался по венам выброс адреналина, когда я видел Волка.       он раздваивался в отражении зеркала, привычно резкий и уставший, с янтарными всплесками пламени в зрачках, затухающими под выцветшей чёлкой цвета мела.       говорит зачем-то:       — наконец пришёл. выходит, в прошлый раз не дошёл до тебя мальчик, испугался.       Волк приблизился, оставляя за собой зловонный шлейф табачного дыма. как всегда. разыгрывает драматичные этюды и выходит сухим из вод Тихого океана. я предпочитаю не рисковать. разговаривать с ним не хочется совсем, с каждым разом это даётся с большим усилием над собой.       — а ты его не пугай, Волк, — спокойно выпаливаю заготовленное приветствие. что-то треснуло в хрупкой причинности нашей связи, даже не благодаря, а вопреки общим разногласиям в самой сути порядков, в их корне. — ты не понимаешь, как всё работает. это очень сложно. я и сам не понимаю, а ты заставляешь меня рубить Гордиев узел наугад! разрушать, а не сохранять. — он только горько хмыкнул в ответ. я сжал ткани на рукавах, выдохнул. — собой ведь рискуешь.       — я прошу о помощи, а не о прощении. ведь ты умеешь такое… — Волк подошёл ближе и зацепил моё запястье, провёл пальцем по вросшему в кожу пластырю. — только почему-то не хочешь, Македонский? почему? ты же сам мальчишка – не ангел, не герой, отнюдь не полководец.       — нельзя забрать то, что тебе не принадлежит. бойся своих желаний. они – калейдоскоп, слияние коллекций затейливых узоров. всегда предстают не тем, чего ты ожидаешь, — я устал от этого разговора: он не имел ни начала, ни конца; был безрезультатен, но не иссякаем. — я за тебя боюсь. как бы это не оказалось последнее предупреждение. неужели ты этого хочешь? — сказал на последнем выдохе.       — хочу. это моё предназначение: видеть твоё истинное обличье. не мимикрируй во всякую ветошь для обтирки. ты мифический. исключение.       больше нечего сказать. каждый раз боюсь, что тогда это будет последний разговор. Волк скрывает это, но я знаю, что его руки трясутся. говорю как-то неуместно тихо:       — я ещё здесь.       наши пальцы переплетаются. его – длинные, с огрубевшими от струн подушечками, и мои – покрасневшие, зудящие и тёплые. кровь вскипает. Волк обращается будоражащей опасностью в скромности света луны.       я знал, кто таков этот «волк», и я его боялся. очень боялся, потому что и он знал, кто я.       смотреть в глаза становилось настоящей пыткой, я не смел промокнуть в них, потому что с большой вероятностью и остался бы там. каково всегда чувствовать на себе его взгляд? пристальный, оценивающий, прожигающий. вызывающий привыкание, когда больше не можешь не присутствовать, ощущая приятное покалывание до кончиков костей. он смотрит жутко, улыбается, как будто видит не меня, а что-то дальше, что-то, что он так долго искал.       и его это смешит.       — Македонский, а ты знал, что никто никогда не замечает твоего появления и исчезновения? но, поговаривают, ты роняешь за собой белые перья. я спрашивал. знаешь, запах белизны, настой ладана, ромашки, нивяники, прочие предпосылки?       — чушь, — я осторожно дотрагиваюсь рукой до его острого мягкого лица и слушаю дыхание. смотрю на вздымающуюся, полную жизни грудь. пусть это продлится ещё хотя бы несколько встреч. чувствую клыки, впивающиеся в мою шею. у нас осталось немного времени.       Волк запустил ладонь мне под кофту, пытаясь нащупать рубцы. провёл по ним рукой, представляя молочные отростки крыльев, сияющие колонны. слёзы наворачивались прозрачными комками от унижения. тяжёлое дыхание тысячами иголок пробегалось по шее, шёпот казался то рычанием, то жалобным поскуливанием. один неверный жест – и я в ловушке.       — тихо, тихо… всё хорошо. ангелам крылья ни к чему. ты же лучше их всех.       он продолжает медленными, скрупулёзными движениями гладить свежие шрамы на моей спине.       теперь я ужасающе близок к пропасти, ведущей во льды неизвестности, оставляющей на грани огня и пороха, совести и сомнения, раскаяния и вины. но это только в иллюзии ночи.       я цепляюсь ладонью за взъерошенный затылок Волка и притягиваю его ближе, заставляю посмотреть на меня. он больше не ухмыляется – на несколько мгновений прижимает свои губы к моим и отстраняется, спрашивая разрешения. я отвечаю взаимностью. мы целуемся в дёсны дико, теряя воздух. мои руки скользят по его телу, шее, плечам, рёбрам и ключицам.       не исчезай, не обратись миражом.       чувствую, как в зрачках стёклышки разбиваются о ресницы и вдавливаются глубже в яблоки глазниц. несколько алых дорожек слёз я размазываю по лицу. от каждого твоего прикосновения разбегаются толпы веснушек. в конце концов, я весь в них.       — перестань, — выдавливаю – уже самому от себя тошно.       обхватываю его в объятия и мы скатываемся по холодной стене. Волк не отпускает меня, а я его. новым ощущением лёгкие протыкают тысячи игл, бельмом на глазу, разъедающим нежность взгляда. я сжимаюсь и затихаю, как потерявшийся в снежной пустыне. он садится сзади, обнимая меня запястьями и ногами, спасая от обморожения.       — ты подлетаешь слишком близко к солнцу, как Икар, — говорю спустя вечность. — но у тебя нет крыльев. это свойство фантомное, эфемерное. нечего обжигать, понимаешь? ты сам сгоришь, весь. и душа прямиком за тобой.       волк хмыкает и кладёт голову мне на плечо:       — я уже давно горю. но ты не солнце, а пламя. дракон, низвергающий частицы его мириад. твоя воля способна сделать истину из идеи, но ты слабоволен. почему просто не можешь принять меня?       я не нахожусь с ответом. прости.       — Македонский, ангелы умеют убивать?       прости. прости. прости.       — Мак, когда я умру, ты скажешь что-нибудь или продолжишь молчать?       — ангелы – исполнители чужой воли, никогда собственной. нет.       — что «нет»?       — тебе недолго осталось.       время вновь утопает в тишине. выбор сделан. Волк закрывает мне веки ладонями и застывает, целуя в макушку. лучше изрежь мне рёбра, а не целуй. полосни лезвием по запястьям. это не так страшно. ты успокаиваешь меня самым глубоким голосом военного корреспондента, сообщающего о победе. потом где-то между говоришь что-то вроде «не разговаривай, как убогий», «да ты же лучше их всех!», но я больше не слышу слов. только стук твоего сердца. потому что пока в тебе так много крови, я чувствую себя живым.       постепенно, не торопясь, комнату заполоняет ослепляющее белоснежное свечение – девственное, жестокое, обволакивающее молочным теплом. мы сидим так до рассвета, в какой-то момент становится очень холодно. Волк съёживается, стискивает зубы, смотрит на меня побитой собакой, отторгая свою робость и моё громкое, как небесный суд, молчание, пока свет не изъедает его остатки – тёмно-серый сгусток.       рука руку пачкает, но я не перестаю оттирать грязь, не способный принять тёмного цвета угли. когда там почти ничего не остаётся, в последний раз оборачиваюсь, касаюсь его взгляда, уходя: Волк тихо слепнет, теряется с увядающей яростью, скребёт ногтями по льду квадратной плитки, по своим коленям, оставляя красные полосы следов и, посмотрев мне в лицо, не узнаёт его. демоны ярости скрываются в обманчивых зеркалах, отражаются в широких разводах окон.       через несколько дней он перестал дышать, а я научился заново, но мне больше не было это нужно. всё завяло, заболело, воздух отравился.

***

      и мы с Химерой долго плакали.       «дракон – о волке, она – о драконе».