элеутерококк.

кавэ пропал резко. ночью-утром он еще плакал и во сне просил кого-то прийти, обнять, а сегодня, когда хайтам возвращается с работы, в доме уже подозрительно пусто. холодильник и шкаф с закусками не тронут, в комнате такой же беспорядок, разве что пропал шоппер с каким-то персонажем из ли-юэйской новеллы. кавеха не было уже сутки. отчего-то хайтам себе места на находит - ходит туда-сюда, постоянно прислушивается, смотрит на дверь. что-то не так, он же чувствует. на третий день, в субботу, нервы сдают окончательно - секретарь отправляет срочное письмо сайно и тигнари, прося приехать по первой возможности. чувства, накатывающие одно за другим, смутно знакомые, как будто бы кто-то уже так уходил и не вернулся. генерал и лесной страж и правда пребывают по первой возможности - около десяти часов утра оба стоят в дверях: тигнари пошатывается, его держит сайно. достаточно пары секунд, чтобы понять, что один только встал, а фенек явно не закончил какое-то исследование. все трое здороваются молча, кивнув друг другу. хайтам все еще на нервах - дерганый отчасти, несколько более эмоциональный, чем обычно, и тигнари почти сразу ретируется из дома в аптеку. — тебе не идет шлем генерала махаматры. сайно и аль-хайтам остались на какое-то время наедине, пока тигнари ушел. быть честным - аль-хайтам уже жалеет о том, что позвал кого-то. он бы и сам нашел себе как проблем, так и соседа, возможно - нового. — да мне похуй, - и заявленный генерал даже не поворачивается, осматривая комнату архитектора дальше. - если тебе хочется доебаться - доебись до кавеха. правда, похоже, он из-за доебов и ушел, - поразительно уместная шутка заставляет хмыкнуть, почти отвернуться, но академик держит порыв, только чуть морщит острый нос. — умные все такие, а найти этого.. - он запинается на долю секунды, - ..деятеля искусства не можете. это же твоя работа, разве нет? — я не псина, в отличие от некоторых, чтобы тебе хвостом вилять и искать кости. - хайтама от костей передергивает, и в голове моментально формируется встречная колкость. к слову сайно все равно ищет — дорогой сердцу "деятель" будто бы исчез, пропал совсем-совсем, и не осталось ничего, кроме самой по себе вьющейся пыли в комнате. к слову о пыли - кавэ был аллергиком, каких поискать, но пыль никогда не убирал. аль-хайтам, когда архитектора не было, втихую проходился мокрой тряпкой по поверхностям, чтобы не просыпаться ночами от чужой ругани и чихания вперемешку с плачем. кавэ много плакал, но почему-то осознание, что это не только из-за аллергии приходит только сейчас. хайтам, когда просыпался, шел делать кофе - турка очень большая, поэтому и кавеху тоже делал. тот говорил обычно, весь заплаканный и уставший, что это лучший кофе, который он пил, и аль-хайтам на это обычно снисходительно улыбался - и сам знает, что кофе у него отличный. — ловко ты сейчас тигнари унизил. — не смей, - секретарь уверен, махаматра опустил несколько нелестных эпитетов, - так говорить о тигнари. он лис, а не пес. — а ты дегенерат, - аль-хайтам закатывает глаза и смотрит свысока. - ты же должен знать фауну пустыни, нет? — лучше строй свои претензии мне, а не ему, инвалид. — с какой это стати инвалид здесь я? — а как еще называют слепых и глухих людей? — не понял, - хайтам хмурится, пытаясь найти ответ в чужих жестах - сайно раздраженно скалится, как будто бы вот-вот скажет что-то особо острое. — да по тебе, блять, видно, что нихуя ты не понял, - сайно не скалится - усмехается, отчасти горько, но больше снисходительно, почему-то, и отворачивается к столу, осматривая уже его. атмосфера напряженная - оба думают. сайно думает громко, но по лицу не видно, о чем конкретно - привыкшее к песчаным бурям, его ничуть не искажают мелкие кварцевые и стеклянные частицы, что уж говорить о мыслях. на лице аль-хайтама эмоции и в принципе видно крайне редко - то ли от крайне узкого спектра, то ли напротив - спектр настолько широк, что не находится нужных элементов мимики, чтобы показать из. что до взглядов, так оба придерживаются мысли, мол, "вот вам анатомия глаза. и где же здесь загадочный взгляд?" (цит. и. тургенев). в доме тихо. обстановка, целиком и полностью всегда подвластная кавэ, не поддалась ни одной стороне. в этом доме уютно, комфортно и спокойно, но без иногда шумного, иногда - подозрительно тихого, кавеха как будто бы теряла смысл вся та "красота, аль-хайтам, блять, ну красота же" на стенах: странно длинный сокол и яркая птица, сплетающиеся телами, каике-то цветы, чудом живые, книги, это все как будто бы теряло истинное назначение, служило теперь только декору, а не отражению быта. архитектора и раньше не было сутки-двое, но в этот раз почему-то аль-хайтам переживает, мечется из одной полярности сознания к другой, пытается найти то ли причины, то ли следствия, то ли задатки чего-то особо страшного. — я сделаю кофе. — сахар, одна ложка, сливки двадцать два процента, три к одному. — себе, еблан. — это для тигнари. я терпеть не могу твой кофе. нари только с прихода, ему нормально будет даже если молоко скисшее. главное, чтобы сладко было. — а у кавэ ты пил, - это уже больше под нос, пока плечи почему-то немного нурятся, опускаются под тяжестью неожиданной догадки. — потому что твой кофе любит только как раз таки кавех, другие на дух не переносят. все пьют его из вежливости или из уважения к тебе, хайтам, и только кавеху он, похоже, нравится. — сайно оборачивается и смотрит в чужое лицо - глаза пустые. такие, какие и должны быть анатомически. - нравился, точнее, - генерал поправляет себя, и плечи аль-хайтама вздрагивают, голова окончательно опускается. как-то очень много всего навалилось. — я пойду лучше куплю, - аль-хайтам звучит уязвленно в этом. тихо настолько, что сайно, опять развернувшийся к столу, оглядывается на чужую спину и оценивающе смотрит долю секунды. — ну-ну. если и ты тоже неожиданно пропадешь, мы же с нари проблем не оберемся, только малая властительница одна и поверит, что это не мы тебя прикопали. аль-хайтам возвращается, когда сайно уже закончил - секретарь поставил перед ним кофе и факт того, что хачапури, ни открытого, ни затянутого, не было, поэтому придется давиться фонтейнскими круассанами. у них опять завязывается разговор о чем-то - о том, что нет хачапури или о том, что рахат-лукум стал несладкий, не особо важно. ссора сама собой заминается - с аль-хайтамом всегда так. он редко извиняется словами через рот, чаще это действия вроде того же кофе. перед сожителем он за все время извинился три раза: при первом он сжег чужой важный проект, и кавэ ушел в первый раз на три дня, чтобы вернуться понурым и с сокрушенным "мне даже аванс сказали вернуть". естественно, аванс возвращал хайтам. и извинялся - тоже хайтам, словами и действиями день напролет ради того, чтобы архитектор хотя бы улыбнулся на ночь. второй раз произошел, когда они переспали. кавэ откровенно напился и, вроде как, умолял, а утром даже кажется и не злился, но когда хайтам искренне извинился, что сорвался, кавех заперся в комнате на день. третий раз хайтам, после основательной промывки мозгов посредством гневной речи фенека и емким "вот долбоеб" от сайно, извинялся за то, что извинился и доказывал на протяжение часа-двух, что ему действительно не жаль и любовник из кавеха хороший, даже если тот - в хлам. кавех потом долго не отлипал и обнимался, не выпуская. странно, но отношений у них не было, только сугубо сожители с привилегиями. чувств тоже. по идее. по идее - чувств не было ни с одной стороны, но сейчас хайтаму тревожно до такой степени, что трубочка изгрызена, нога коротко дергается в неврозе. по идее и кавеху тоже должно было быть все равно, но он ругался, когда хайтам не ел, скандалил, когда узнавал, что тот не спал, плакал, когда хайтам встречно ругался, но продолжал приводить выдуманные на ходу аргументы в силу того, что хайтам обязан себя беречь. хайтам со временем от ругани перестал получать облегчение - хотелось скорее закончить это, когда стало ясно, что кавех не срывается на нем, а переживает из-за этого еще сильнее. хайтам был не против симбиотических отношений "я срываюсь на тебе, а ты - на мне", но видеть чужие слезы из-за себя не хотелось. слезы в принципе видеть не особо хотелось. — против кого дружите, девочки? - в проходе мелькают высокие уши, и оба оборачиваются на фенека с пакетами лекарств в руках. - я сгреб все, что могло понадобиться. — а аскорбинки? - сайно подходит, забирая пакеты, пока аль-хайтам показывает на кофе на столе. за окном гремит гром - тигнари успел. майская гроза раздалась на весь сумеру, город наполнился шелестом листьев и прохладой, разносимой ливнем. — взял, естественно. и успокоительное истеричке, - он кивает на хайтама, который даже не заметил этого, - тоже взял. дождь тарабанит по витражным стеклам, на кухне тепло и светло из-за окон-панорам в сторону реки. все трое уселись за столом - тигнари потягивал кофе, аль-хайтам объяснял сайно, как управиться с индукционной плитой, пока сам сайно в порыве сделать харчо рыскал в холодильнике. все трое знают - если бы здесь был кавэ, обед сам собой состряпался за полчаса. у него часто мелькало выражение его матери, мол, порядочный творческий человек из ничего сделает салатик, шляпку и большой скандал. но кавеха не было. было пусто и слишком тихо. они обедают в такой же тишине - сайно только по-быстрому читает то ли молитву, то ли еще что-то перед этим, пока тигнари нюхает тарелку с опасением, но никаких особо пряных трав не чувствует, вздыхает с облегчением. каждый из них думает, куда мог бы пропасть громкий и суетливый, всегда заметный, казалось бы, архитектор. они позже все перетекают в зал - сайно с тигнари уже уселись, хайтам подходит позже, с бутылкой минералки и ноутбуком. — извините, что хуйни наговорил, - он садится рядом, опирается на колени, вещи откладывает на столик. - даже поругаться не с кем, сорвался. — и потрахаться тоже, - под нос добавляет тигнари. — а? кто-то что-то сказал? - хайтам пытается, наверное, выглядеть грозно, но это скорее жалко - то, как резко оборачивается на высказывание, похожее на подколы в стиле кавэ. — что? все молчали. — у тебя галлюцинации на фоне нервяка, - сайно подначивает, серьезно кивая, и секретарь отворачивается обратно в собственные руки. — я, если честно, вообще без понятия, где он может быть. даже идей никаких нет, уже все обошли, вроде бы, - тигнари говорит не особо громко, слушает дождь. может, и шаги тоже услышит? — ну, судя по тому, что он писал на чертежах, он очень устал и хотел увидеть какой-то оазис, это наталкивает на такие-себе мысли. но, может, просто скрылся где-то в мотийме, у него же были там какие-то знакомые. хотя он с таким же успехом мог передумать и рвануть в гандхарву или вообще на каннасуку, - тигнари посмеивается: сайно ошибается, и хайтам опять вздыхает с раздражением. — каннадзука, неуч. — это погоды не делает, - каламбур остается незамеченным (или нарочно проигнорированным), - он явно не в столице. может, кстати, у твоих предков что-то забыл. — в каком смысле? — в прямом. сайно о пустыне говорит. аль-хайтам косится недоверчиво. кавэ пустыню терпеть не мог, но, справедливости ради, мог бы туда поехать ради местного народа. не раз упоминал, что ради крио пустынников не то, чтобы в пустыню, на край света полезет, очень уж интересная у них культура. — пиздец. — да ладно, у него так-то клеймор, вряд ли он пропадет. вот ты бы зачахнуть со своей веткой мог, но он, думаю, точно если сейчас не пьет с пустынниками, то либо ебется, либо они уже закопаны. он же личность, как бы нежнее сказать, - тигнари как будто бы даже подбадривает, насколько умеет, - импульсивная. это ты вон без него гниешь заживо, он наверняка процветает сейчас. скорее всего вернется через пару дней. максимум - через неделю. сайно спросит, - фенек смотрит ни с мольбой, с четкой просьбой-приказом, - и мы точно поймем. если что - возьмем отпуск на пару дней все трое и сами за ним сходим. ты, главное, не сгинь тут без его стряпни, питайся хотя бы чем-то, а то за сегодня только суп и энергию солнца употреблял, кажется. ну и грыз гранит своей науки, гуманитарий. аль-хайтам молчит - смотрит в пол и дышит глубоко, как будто бы стараясь успокоиться. отчего-то на сердце неспокойно: кавэ хочется вернуть сюда и сейчас, обнять и не отпускать. если будет плакать - купить ему вкусный кофе и найти хачапури, если будет радостный - хайтам порадуется с ним. — ты прям за него паришься, - тигнари тянет, и сайно подтверждает кивком. - он и не из такого возвращался, серьезно. хочешь, могу принести травы, расслабиться, когда дождь кончится. я не знаю, чем еще я могу тебе помочь, хайтам, но я буду рад сделать то, что могу, если это окажет благопр.. благ.. блять.. - тигнари запинается, зевает на полуслове, - короче если тебе будет лучше - скажи, мы сделаем. я не для того тебя, - он опять зевает, и сайно вместе с ним, - терпел, чтобы потерять с нихуя. — спасибо, - хайтам шепчет, и тигнари только увукает ему эхом, принимая благодарность. кавех возвращается через день. хайтама дергает, он подрывается с кровати и сразу идет в сторону коридора, чтобы только увидеть красную, но несколько запылившуюся накидку. сердце совершает пару кульбитов, даже если анатомически это невозможно, аль-хайтам что-то бормочет под нос, пока кавэ смотрит на него будто бы чем-то оценивая. — выглядишь такое себе, - архитектор констатирует, но подходит ближе, и секретарь обнимает сам, жмет почему-то очень крепко, и сразу же беспокоится - все ли хорошо? не слишком крепко? кавэ не больно? - успокаиваясь только при ощущении рук на спине. — ты похож на брошенную собаку. — чувствую себя так же. — пока меня не было, чувствовать научился? — я не хотел. — я тоже. видишь, вот, ушел, пытался как-то отвлечься от тебя, получилось хуевато. вернулся. а тут ты, оказывается, чувствовать умеешь. хайтам молчит. утыкается в чужое плечо, старается скрыться там от собственных, чужих, от любых проблем, что на него в корне не похоже. нельзя сказать, что аль-хайтам как-то поменялся. единственное, что он поменял, если бы был, например, фаерволлом, - это список пользователей, допущенных чуть-чуть глубже, чем остальные. — мне очень жаль. — поразительно, - кавех смеется и, похлопав по спине, отстраняется. - по закону жанра, было бы неплохо заняться сексом, не находишь? чужое "нахожу" служит неким спусковым крючком: аль-хайтам таки срывается, сразу же целуя мокро, жестко и немного болезненно, как ему было и будет свойственно. кавех в поцелуй стонет - он скучал, безумно скучал, старался не вспоминать о, как шутила какая-то бабушка, ясном соколе, и все равно где-то в гениальном плане проебался. он льнет, лезет, старается содрать с чужого тела раздражающую водолазку. потихоньку они двигаются к какой-то из комнат - кавэ усаживают на какую-то горизонтальную поверхность, оказавшуюся стиральной машинкой, и хайтам стягивает и накидку, и рубашку разом, приникая к шее, позже сразу мечется к ключицам и дальше, на грудь, пока в его волосы вплетаются пальцы одной руки, вторая жмет грудь его собственную, и ощущение "дорвался" полностью застилает сознание, чужие стоны только больше раскачивают и без того шаткую выдержку. они где-то потеряли по дороге обувь - это значит только то, что теперь штаны-юбку с кавеха снять намного легче, так же, как и шаровары хайтама. — ты даже не представляешь, - кавэ еле вдыхает между чужими поцелуями, но говорить умудряется, - как ты меня заебал, ты даже вообразить себе не можешь. он говорит тихо, пока соскальзывает с машинки и усаживает на нее хайтама, помогая скинуть штаны. под руку попадается баночка с лубрикантом, которую по ошибке купил тигнари вместо обезболивающей мази, запнувшись в названии средства. влажные, согретые пальцы касаются чужой промежности, когда хайтам опять целует и скулит, чувствуя давление, позже - несильный дискомфорт. хайтам, сам по себе, привыкший, легко приспосабливается и адаптируется, но с кавехом тяжелее - все кажется впервые, даже заточенные движения становятся будто бы импровизацией. кавех давит на простату намеренно сильно - настолько, чтобы аль-хайтама подкинуло, чтобы вырвался стон жалобный-жалобный, а пальцы сжали плечо до боли. он все еще мнет чужую грудь - оставляет вокруг синяки-цветы и откровенно кусается, замечая, как чужой член дергается, касается живота и пачкает его предэякулятом. кавэ мажет вязкую жидкость по головке, и хайтам заходится в судороге, поджимая пальцы на ногах. он шепчет, что вроде как ему "хватит", и кавех про себя хихикает, понимая, что хайтаму совершенно не "хватит", и лучшим решением было бы продолжать растяжку, но он говорит, что "хорошо, как скажешь" и под мутным, подернутым дымом, взглядом мажет больше лубриканта на собственный член, остатки вытирая и чужое бедро. хайтам теряет на секундочку голос, когда кавэ входит одной слитной, медленной фрикцией. коитус становится чем-то еще более интимным, когда хайтам всхлипывает, хватается за кавэ и умоляет подождать немного. кавэ целует грудь и после - чужие губы, ловя еле слышные вздохи. мир замер на какое-то время, чтобы тоже подождать хайтама - гроза на окном, бушующая уж с этой ночи, тоже притихает, и снова срывается в бешеный темп, когда аль-хайтам хрипит продолжать, "пожалуйста". хайтам задыхается, потому что кавех как будто бы знает его вдоль и поперек, знает, как точно понравится - давит на простату и извне тоже, аккуратно скользит рукой по члену и перебирает яички, целует именно тогда, когда нужно. он замечает, что хайтам вот-вот кончит тоже по наитию, сам. — руками упираешься и немного прогнись, окей? поясница будет меньше болеть, - он указывает на раковину и помогает устоять, целуя куда-то в шею. входит тоже аккуратно - в конце концов, поясница будет болеть меньше, если сам кавех будет аккуратным. аль-хайтама гнет - угол как будто бы немного меняется, и чужой член как будто бы глубже, и тело отзывается: он подрагивает в предоргазменном треморе, жмется конвульсивно. — подними голову, - чужой приказ действует напрямую - хайтам поднимает и пытается обернуться, но кавех разворачивает грубо. - посмотри на себя. такой отвратительный разврат, не находишь? а ты ведь секретарь академии, высокопоставленное лицо. если бы тебя кто-то увидел сейчас.. кавэ не нужно продолжать определенно - хайтам крупно вздрагивает и жмется всем телом - вокруг член аи в принципе, кончая с громким стоном. кавэ в отражении видит его выражение лица: он смущен и как будто бы доведен до слез. тем не менее кавех продолжает двигаться, и наблюдает, как чужая мимика замирает на секунду, а после брови вскидываются в мольбе, хайтам хватается за кавэ, хнычет и молит о чем-то, гнется, и этого нужно всего лишь на минуту - кавеху достаточно театра и он позволяет себе кончить. в конце концов знает, что хайтам любит, когда кавех кончает внутрь - чужой член тоже дергается, и аль-хайтам наверняка кончил насухо после обильной эякуляции. он дрожит - кавех упирается в чужое плечо и ждет какое-то время, пока конвульсии успокоятся. — еще и трахаемся, как собаки, - он заключает и аккуратно выходит, сразу же скользя пальцами внутрь растраханного кольца мышц. — перестань домогаться до меня. - хайтам хнычет, тянется за чужой рукой, но только устало поникает, опирается на раковину окончательно. — ты хотя бы ел? — да, я ел вчера днем. — дурак. — и это мне говорит человек, который на четыре дня ушел из дома? ты же с кшахревара, у вас, вроде, есть предметы "логика" и что-то о закономерностях. — вот закажешь себе статую - там и применю эти навыки. не хочу связывать тебя и работу просто так. и без этого нервная хуйня, с тобой в целом превратится в кошмар. оба устало залезают в ванную - кавэ помогает хайтаму вымыться, второй помогает промыть голову и отчитывает за то, что тот ходил в пустыне незаплетенный. они после поедят - кавех будет приговаривать, что секретарь без него умрет, тот только кивнет за чужим смехом улыбнется сам. хайтам сварит кофе и спросит, нравится ли кавеху - тот выпьет всю турку и попросит еще. на слова, описывающие мнение сайно, кавех хмыкнет и скажет, что людям без вкуса живется тяжело. этой ночью хайтам попросит остаться кавэ спать с ним - тот пошутит про домогательства, но будет не против, останется с радостью. насчет отношений, их все еще нет, оба друг другу все еще сожители с привилегиями, тем не менее чувства присутствуют определенно. такие вот дела.