telling lies.

Рваный выдох, протяжный стон, укус в шею, нежный поцелуй в губы, снова рваный выдох. Дилан слишком торопится, не пытается быть аккуратным, но в данную секунду Лололошке большего и не нужно. Он царапает его спину, втягивает носом легкий аромат пота и дешевого мыла, почти всхлипывает от вспышек удовольствия, рождающихся где-то внизу его тела. Дилан не издает ни звука, лишь изредка судорожно вдыхает в легкие воздух, двигает бедрами, пытаясь поймать ритм. Лололошка пытается быть тихим, до крови кусает нижнюю губу, подавляя рвущийся наружу скулеж, но едва ли одерживает победу в борьбе со своими чувствами. Дилан вряд ли будет доволен, если своими звуками они привлекут внимание соседей по блоку, но в данную минуту Лололошке плевать. Плевать, плевать, плевать — только с заходом солнца он может быть по-настоящему счастлив. Руки Дилана на его бедрах ощущаются такими теплыми, нет, даже горячими, словно к коже приложили раскаленные докрасна угли. Его сбивчивое дыхание колышет слипшиеся от пота волоски, его нерегулярные толчки заставляют Лололошку отчаянно сжимать простыни, хватать ртом воздух и жмурить глаза от удовольствия. Эти ночи — сладкая ложь, в которую ему так хочется верить, эти ночи — проносящиеся мимо мгновения, которые вылетят из памяти, стоит только первым рассветным лучам озарить близлежащие территории. Глупо, бессмысленно, но в данную секунду о большем Лололошка и не может мечтать. Иногда от этого чувства хочется рассмеяться. Иногда — плакать, уткнувшись лицом в подушку. Лололошка не смеет мечтать о большем, конечно… Но с улыбкой глотать эту жалкую ложь — единственное, что ему остается. Дилан проснется утром с синяками под глазами, Лололошка — с синяками на бедрах. Дверь в их комнату распахнется, приветливый голос разрежет покров тишины, и вся сегодняшняя ночь окажется не более чем сказкой. Красивой, такой правдоподобной, но всего лишь сказкой. Сейчас Дилан шепчет ему на ухо, как прекрасно его тело, оставляет на шее засосы, спускается вниз к ключицам, нежно проводит кончиками пальцев по талии и вновь толкается бедрами. Лололошка насаживается на его член в поисках удовольствия, с каждой новой вспышкой издает сдавленный стон, ловит ртом воздух, молясь не задохнуться от этой бури в его теле. Сейчас Дилан — играет свою роль, ловко и умело меняет реальность на сон, смешивая ад с небесами. Сейчас он — творец неосознанного, безумец и кукловод, что дергает ниточки, обвитые вокруг шеи Лололошки. От этого чувства можно задохнуться — оно просачивается сквозь кожу, вместе с воздухом проникает внутрь легких, разносится с током крови по телу, рождая в нем глупую эйфорию. Действительно, это так похоже на сон, так похоже на нарисованный рай, что в уголках глаз невольно рождаются слезы. Сейчас Дилан — его божество, его дивный новый мир, но завтра… Завтра все это окажется ложью. Завтра с восходом солнца иллюзии вернутся в бездну, в свою родную обитель, являя миру грустную правду. Лололошка так отчаянно шепчет, что ему все равно… Все равно, что его чувства для Дилана лишь бушующие в крови гормоны. — Я люблю тебя, — говорит Дилан, и Лололошка слышит гулкий смех в глубине своего сознания. Любовь Дилана — разменная монета, лишь порождение осколков его души, что криво отражается в глубине его ярких синих глаз. В лунном свете они сияют бледным светом, его ласковый шепот заставляет тело Лололошки петь дифирамбы и отзываться изгибами на ядовитую ложь. Дилан всегда умел получать то, что он желал, и Лололошка не исключение, но все же… Все же завтра в глазах Дилана будет читаться презрение. В его словах прозвучит резкость, эхом отскочит от стен грубость, разольется кипящей злобой раздражение. И Лололошка лишь пожмет плечами, скрывая за темными стеклами своих очков боль и сожаление, отчаянный крик, рвущийся из глубины его груди наружу. Дилан — самовлюбленный эгоист, гнусный лжец, свой собственный смысл жизни, он — первое, о чем думает его усталый мозг по утрам, он — последнее, чего Лололошка мог бы возжелать. Но все это — завтра. Все это — потом. Сейчас Лололошка расслабляется и обмякает, ощущая пульсацию в своем теле. Кончики пальцев подрагивают от удовольствия, Дилан наваливается на него и вновь усыпает его шею поцелуями, что-то шепча себе под нос. Лололошка запускает руку в его спутанные темные волосы, крепко обнимает за талию, улыбается кончиками губ и говорит себе, что он счастлив. Что даже такой моментной близости ему достаточно, чтобы сердце его учащенно билось даже завтрашним утром. Лололошка прикрывает глаза и говорит, что он в порядке. Говорит, что ему хорошо. Говорит, что этого достаточно. Говорит ложь. И с восходом солнца с глаз спадает пелена, густой воздух наполняется ароматом дешевого одеколона, и следующее, что ощущает Лололошка — прохладный отрезвляющий ветер, что взметает ввысь осенние листья. Иногда дни идут так быстро, словно у времени появились неотложные дела, ради которых приходится пропускать секунды и даже минуты. Жить от заката до рассвета и от рассвета до заката — бессмысленно, и Лололошка это прекрасно понимает, но разве он может иначе? Может ли не ждать этих гребаных ночей, если все его тело давно отравлено ядом? Может ли… просто взять и оставить все позади? Дилан хмурится. Дилан раздраженно отмахивается от него. Дилан молча берет в руки тар-тар и указывает пальцем на выход из комнаты, словно Лололошка здесь и не живет. С заходом солнца он вновь шепчет ему, что ждал его. Толкает его на кровать, задирает кверху кофту и проводит рукой по обнаженной коже. От его касаний по телу пробегает электрический ток. Дилан наклоняется к нему ближе и нежно целует, рукой расстегивая молнию на собственных брюках. Дилан на вкус — что-то электрическое, механическое, быть может металл? Вдруг Дилан — лишь робот, в котором заложена чертова программа, превращающая по ночам его речи в обман, а поступки — в иллюзии? Лололошка не знает — ему вновь все равно, он лишь ощущает, как жар охватывает все его тело, как кровь приливает к вискам, как тесно становится в штанах. Лунный свет все так же льется в окнах, где-то далеко-далеко в глубинах космоса ярко горят звезды, но здесь… В этой комнате почему-то так темно, так холодно, несмотря на охватившее его тело пламя. Лололошка тянется к Дилану, целует в ответ, проводит рукой по его щеке и удовлетворенно выдыхает. Столько глупых ночей, столько бездушных и бессмысленных слов, столько пролитых на подушку слез — но он все еще здесь. Все еще тянется к нему, как росток к солнечному свету, прикрывает от удовольствия глаза, натягивает на лицо фальшивую улыбку — эта игра не закончится никогда. Они оба оплетены паутиной, что крепко связывает их по рукам и ногам, но сегодня они — неуязвимы. И Лололошка позволяет своему телу кричать громче, чем ад. Громче, чем рай, потому что это — точка невозврата. Прятаться поздно, прятаться некуда и это — всего лишь начало. И тело так предательски отзывается на его прикосновения, так тянется к его рукам, словно от этого зависит все. Лололошка снимает с него брюки, стягивает белье, встречается с удовлетворенным взглядом Дилана и утягивает его за собой. Иногда он может позволить себе быть более настойчивым, более живым, как сегодня, с заходом солнца. Дилан набирает темп, что-то шепчет, что-то произносит, и Лололошке не нужно слышать его слова, чтобы уловить в них обман. Дилан — хуже, чем никотин. Отравляет его легкие, дурманит сознание, заставляет сердце стучать в бешеном темпе, разнося по телу яд. Охваченный бессмысленным удовольствием мозг вновь радостно трепещет в предвкушении, тело вновь отзывается изгибами на толчки Дилана, и Лололошка почти плачет от этой установленной ими закономерности. Разве должно все идти так? Разве к этому вел его сегодняшний день? Лололошка не знает ответа. Отмахивается от печальных мыслей, позволяя чувствам довлеть над логикой. Он уже давно утонул в этом океане, давно потерял способность ровно дышать, давно утратил возможность повернуть назад. Он сам расставил эти сети, не заботясь о том, что однажды не сможет найти путь обратно. Выбраться из этой ловушки лжи и обмана, так ради чего ему кричать? Ради чего он должен вырываться из крепких объятий, разрывать столь сладкие поцелуи, выныривать из поглотившей его бездны? — Я люблю тебя, — говорит ложь Дилан. И с восходом солнца все вновь возвращается на круги своя. Это стало обыденностью, это стало новой реальностью, последним, ради чего стоило бы жить, но Лололошка не ждет большего. Не ждет, потому что давно утратил надежду. Идя по пустым коридорам университета, он утирает слезы, поправляет наушники на голове, отвечает Дженне «ахахахах» на ее глупый мем с котами. А в душе — ураган, а в сердце — мрак, а снаружи — все тот же глупый и наивный Лололошка. Хочется прятаться, хочется бежать, хочется выть от бессилия, встречаясь с холодным взглядом Дилана. Его бессердечие рождает в душе тоску и уныние, вселяет страх и бессилие, от его резких слов хочется сжаться в комок и исчезнуть из этой вселенной. Лололошка клянётся себе, что сегодня он прекратит этот дешевый цирк, клянётся, что не станет больше мириться с этой безумной игрой его соседа. Говорит, что сегодня он скажет «нет». Говорит ложь. Ведь с заходом солнца! Он говорит «да»! И его тело красноречиво дополняет ответ. Ему стоит быть осторожнее в этой игре с огнем, но возбуждение путает мысли, мешает мыслить здраво, и Дилан умело этим пользуется. Дразнит, кусает, целует, оставляет засосы — все, как и прежде. И от этого Лололошка буквально сходит с ума, тянется и тянется, вжимается крепко в его тело, обвивает его руками, жмурит глаза от окружившего его тепла. Дилан все еще неспешен, все еще неаккуратен, и этого все еще достаточно. Все тот же запах пота и дешевого мыла, все те же толчки, все тот же лунный свет. Все те же сладкие слова, проникающие в его сознание, отравляющие тело, все та же грязная ложь, от которой дрожат колени, от которой с губ срывается стон. Дилан берет его, потому что Лололошка принадлежит лишь ему. Он — его, и на этом можно ставить точку. Это тонущее чувство, эта мрачная симфония, этот гулкий звон в ушах — Лололошка подписал себе смертный приговор, когда позволил себе распрощаться с остатками здравых мыслей. И в данную секунду прежнее «нет» звучит так жалко, так бессмысленно, так лживо, что изо рта невольно вырывается смешок. У кольца нет начала и конца — Лололошка всегда знал это. Знал… И тем не менее позволил себе надеяться, что однажды разорвет этот чертов круг. — Я люблю тебя, — говорит ложь Дилан. И Лололошка глупо улыбается, обхватывая его шею руками, чувствуя тепло в глубине своего тела, радуясь этим бессмысленным мгновением. Эта ночь пройдет, утро расставит фигуры по местам, язвительные упреки вновь полетят в его сторону, но сейчас… Сейчас… — Я тебя тоже, — отвечает Лололошка. И говорит себе, что он счастлив. Говорит себе, что плевать на то, что будет дальше. Говорит, что сможет однажды оставить все позади. Лололошка говорит себе ложь. И едва ли в нее верит.