блевотня

      Джисону никогда не нравился запах мха и сырости, и его тошнит под ближайший ягодный куст, потому что воздух пропитан ароматом терпкой душной земли, холодной свежестью и страхом.       Джисон потерялся. Возможно, тошнит его от усталости, панической атаки и голода.       Да, это была глупая затея — после заката пытаться пройти до деревни через лес, но Джисон не видел в этом ничего странного, потому что он вырос в этих краях, потому что бабушка много раз водила его по грибы, а с соседскими мальчишками он истоптал все тропинки в округе. И принимая решение сэкономить лишние сорок минут, а не идти в обход от остановки, он руководствовался именно этим.       Памятью.       Которая его подвела.       Джисон вытирает рот и гулко дышит, потому что у него звенит голова, и дрожащим пальцем нажимает на кнопку блокировки мобильного. Половина первого ночи. Он в лесу уже два с половиной часа и абсолютно не понимает, что ему делать.       Конечно же, связи нет. И осталось всего двадцать четыре процента.       Фонарика хватит дай Бог еще на час.       Положение патовое, а тошнота снова скручивает кишки, и Джисон сгибается над кустом с теми самыми мерзкими звуками, когда еда просится наружу, но у него уже нечем блевать и все, что он сплевывает — это склизь, слюни и сопли из гортани.       Джисону холодно и его трясет. Он правда не думал, что попадет в такую ситуацию.       Он обещал бабушке приехать пораньше, думал, что к ужину уже будет дома, в деревне, где провел все свое детство, сядет за старый деревянный стол с пожелтевшей от времени скатертью и съест всю тарелку блинов. Бабушка обожает печь блины, делает их много и масляными, жирными. На голодный желудок самое то.       От мысли о еде Джисона снова скручивает. Так сильно, что он падает коленями прямо в грязь, пальцами вспахивает мокрую землю вперемешку со своим пропавшим обедом и плачет от бессилия, усталости и отчаяния.       Какая же, блять, глупость. Потеряться в лесу по дороге домой.       Бедная бабушка. Наверное, уже всех на уши подняла в истерике.       Но на самом деле мысль о паникующей бабушке, которая ходит из угла в угол, раз за разом пытается Джисону дозвониться и держится за грудь свободной рукой — это все, что держит Джисона в сознании. Потому что она поймет, что что-то не так. Что Джисона нет. И значит — что-то случилось.       Значит, Джисона будут искать.       А если его будут искать — значит, Джисону нужно дождаться помощи. И чтобы это сделать — ему нужно где-то остановиться.       Главное правило, которое мантрой повторяют все поисковые группы: если ты потерялся — стой на месте.       Так тебя проще будет найти.       Легче сказать, чем сделать.       Вокруг — лес и съедающая зрение темнота. Деревья, кусты, корни и редко где встречающиеся камни. Никакого укрытия, никакой полянки или хотя бы закутка — ничего. Только стволы, поросшие мхом, и чернота за пределами слабого телефонного фонарика.       У Джисона с собой рюкзак с парой трусов, запасными носками, почти пустой бутылкой воды, наушниками и рабочим ноутом. В кармашке — несколько смятых пластырей, блистер с тремя таблетками обезбола, старый позабытый презик, у которого — вполне вероятно — истек срок годности — и всякий мелкий мусор, типа упаковки от жвачки и старых чеков.       Такой себе набор для выживания в диких условиях.       Джисон даже не курит. У него и зажигалки нет.       Зато у него есть толстовка и — Джисон выдыхает от радости, когда вспоминает — дорожный плед, тонкий, но он любит брать его с собой в поездки. Флисовый, с принтом мультяшек, его еще в детстве ему подарили какие-то дальние родственники на день рождения, но Джисон так рад ему сейчас, что дрожащими руками борется с собачкой на молнии, грязными пальцами в земле роется внутри, подсвечивая себе фонариком, и достает сунутый комом плед.       Он маленький и детский, рассчитанный на ребенка, но он кутается в него, ухватываясь за края, подбирает с земли рюкзак и на пошатывающихся ногах идет еще с десяток метров, чтобы остановиться и ждать помощи.       Все, что он сейчас может сделать.       Потому что его попытки выбраться к реке — в которой он каждое лето купается и в которую любил прыгать с крутого травянистого берега — положение только усугубили, и Джисон даже примерно не может сказать, сколько километров он прошел и сколько бесполезных паникующих кругов намотал.       Он усаживается под деревом, кладет телефон на коленки, обнимает рюкзак и снижает яркость фонарика до возможного минимума.       Связи все еще нет. Джисон надеется, что он все это время не шел вдаль от деревни.       Он ежится, чувствуя сырую шершавую кору под лопатками даже через несколько слоев ткани, и думает о том, что, если его не найдут ночью, он снова пойдет с солнцем. При свете дня у него есть шанс выбраться самостоятельно. Пусть небольшой — но все же есть.       И Джисон им воспользуется.       Жалко, конечно, бабушку.

***

      Джисон открывает глаза и первое, что чувствует — это оцепеняющий ужас, свое замерзшее в холодной судороге тело и бешеный стук крови в ушах.       Он уснул. Он, блять, уснул.       Но не это самое страшное. Страшно то, что что-то — или кто-то — Джисона разбудило.       Пожалуйста, пусть это будет «что-то».       Джисон не помнил, водились ли волки или еще какие хищники у них возле деревни. Вживую он их никогда не видел, да и соседи не рассказывали, только во время грибного сезона иногда говорили, что далеко, там, где грибов больше (идти туда долго и сложно, они с бабушкой не ходили — старые ноги уже не те) следы видели или типа того.       Кабаны — да. Кабаны попадались. Кабаны — это тоже страшно и неприятно.       Но не так, как, блять, волки.       Джисон не дышит и пытается прислушаться. Параллельно с этим судорожно ищет телефон на коленях, хватает и жмет. Разряженный. Конечно же, разряженный. Он уснул с включенным фонариком.       Он даже не знает, сколько времени прошло — пятнадцать минут, час или пять часов.       Он нихрена не видит дальше вытянутой руки, только слабые очертания деревьев вокруг и контуры кустов угадываются. Но самое страшное — не это.       Джисон зажимает рот грязной рукой, чтобы не кричать и не дышать истерично громко, потому что он слышит шорох кустов совсем неподалеку. Примерно там, где он блевал.       И эти звуки — точно не человеческие.       Потому что в лесной тишине ночи, сквозь далекое совиное уханье он слышит тот звук, с которым животные что-то вынюхивают.       Джисону страшно. Джисону так, блять, страшно.       Он не знает, что ему делать. Он сидит, блять, под деревом, почти нихуя не видит, он не знает, куда бежать и сколько сможет пробежать перед тем, как кто-то из этих кустов его догонит.       А оно точно догонит. Джисон не имел влажных фантазий о своей физической форме. Дикое животное обгонит даже олимпийца.       Он может только сидеть под деревом, задерживать дыхание и молиться, чтобы его никто не заметил.       И как по закону подлости, как в самом ужасном клише из дерьмового фильма про мистику или что-то подобное — вокруг светлеет, потому что луна вышла из-за туч.       И Джисон задыхается, едва не поперхнувшись воздухом, когда судорожно находит глазами те кусты и — Господи, спаси и сохрани — волчий хвост.       Волк стоит к нему спиной, вынюхивает в земле то, что Джисон после себя оставил, и Джисон плохо понимает, что делает, но тело действует само по себе — пальцы, впившиеся в сырую землю, напрягаются, толкают его в сторону, заставляя спиной шкрябаться о ствол до боли, будто он может с ним срастись и остаться незамеченным, а ноги слабо и боязно сучат.       Тело пытается отползти. Но отползать некуда. И абсолютно бессмысленно.       Его замечают. Конечно, его замечают.       Ему смотрят прямо в глаза.       Янтарные, горящие в темноте, большие и круглые как два прожектора. Джисон не знает, видел ли он в своей жизни что-то более ужасающее и вместе с тем завораживающее, и в его испуганном мозгу проскакивает только одна мысль.       Это будет последнее, что он видит. Последнее, что он запомнит в своей жизни.       — Нет, — он шепчет полубредом, когда волк смотрит на него долгих несколько секунд — и делает первый шаг. Шаг к Джисону. — Нет-нет-нет… нет, пожалуйста, стой, нет…       Волк не слушает. Джисон не понимает, что он делает, кто он такой и что происходит; он чувствует только ужас, сердце, колотящееся в самой глотке, и дикое, первобытное желание выжить.       Джисон не хочет умирать. Совсем не хочет. До истерики, которая подступает к нему вместе с тем, как приближается хищник.       — Стой! Не подходи ко мне! Проваливай отсюда! А-а! А-а-а!       Комья земли с вырванной травой летят мимо, и волк подступает медленно, пригнув голову, не сводя своих горящих янтарем глаз. Джисон кидает все, что попадается под руку, потому что его единственный выход — это вспугнуть, но, кажется, это бессмысленно, потому что даже брошенный в хищника телефон, рюкзак, хриплые крики на грани наполненности легких — у него даже ухо не дернулось. Он даже не замедлился. Только продолжил медленно приближаться, склонив голову и не отводя взгляда.       Джисон плачет, рвано вдыхая воздух, когда пытается подняться, но у него так трясутся ноги и вообще все тело, что он неуклюже елозит по земле.       Волк стоит прямо перед ним. Буквально в нескольких метрах.       Джисон в бреду. Он повторяет что-то совершенно бессвязное, почти молится и о чем-то просит. А когда смаргивает слезы — замолкает в еще большем испуге.       Перед ним сидит человек.       Как… Когда…       — Т-тут, — Джисон всхлипывает и трясется. — Тут в-волк, зд-доровый такой, был тут сейчас, я-я видел…       Джисон не знает, зачем это говорит. Наверное, чтобы помочь своему мозгу собрать последние резервы и сквозь панику хоть как-то проанализировать происходящее, свое положение и дальнейшие варианты развития событий. Потому что он потерялся, он полночи провел замерзший в лесу в страхе и панике, он выблевал последнее, что ел днем, и он едва не сдох от страха смерти, когда его заметил хищник в лесу, от которого он точно не смог бы сбежать.       А сейчас перед ним сидит человек, живой человек, который смотрит на него с сочувствием и жалостью, и у него…       Господи. У него светятся глаза.       — Не подходи! — Джисон вскакивает на ноги за долю секунды, когда мозг приходит к сумасшедшей, просто безумной теории, но все его тело среагировало так, будто оно — закрученная пружина, которой дали разжаться, и он подрывается, выставляет перед собой руку, пока второй держится за ствол позади себя, дрожа на полусогнутых ногах в попытке смочить горло, разодранное плачем и криками. — Не приближайся! Не трогай меня!       — Стой, послуш-       — Не трогай меня! Уйди!       Джисон трясется, но у него хватает адреналина на абсолютно бешеный — со стороны — поступок: он отпихивает от себя человека, и тот по инерции переминается назад, на несколько небольших мятых шагов, но это пространство — то, что Джисону придает хоть каплю, но решимости.       Он вдыхает воздух через всхлипы — и бежит.       Сломя голову, через кусты и деревья, спотыкаясь о корни, камни и землю, но бежит так быстро, как только может, потому что ужас в его теле кричит о том, что ему надо спасаться, потому что встретить волка в ночном лесу — ужасно.       А наткнуться на оборотня — еще ужаснее.       Да, это бред, это мистика, это шиза и бредни больной головы, но он точно помнит, как видел волка, и точно знает, что у людей не светятся глаза флуоресцентным фонариком, и будь он трижды кем угодно — от него надо спасаться. Бежать и спасаться.       Что Джисон и делает.       У него сводит легкие и ноги, но он слышит, как за ним бегут, слышит крики позади себя, но он продолжает бежать в неизвестном направлении, надеясь только на то, что прежде, чем его догонят, что-то произойдет: его найдут люди, или он сам выбежит из леса и найдет помощь, или — хотя бы — какое-то место, где можно спрятаться.       Хоть что-нибудь. Пожалуйста.       — Стой! — Джисон задыхается и бежит дальше. Он не будет останавливаться. — Джисон, стой!       Имя. Он знает его имя.       У Джисона нет времени об этом думать.       Прежде, чем что-то успевает случиться — то, о чем думал Джисон: люди, которые его ищут, или край лесной чащи — он слышит загнанное дыхание позади себя, одышку и топот.       Его догоняют. И роняют на землю.       Джисон пропахивает почву лицом, и сквозь боль и жжение в мышцах он выкручивается со всей своей силы, переворачивается и брыкается так отчаянно, как может; мажет руками в воздухе в попытке ударить и оттолкнуться, плотно сжав губы дерется ногами, ерзает и пытается уползти, но его, блять, скручивают.       Человек, оборотень, кто угодно — он сидит на нем, загнанно дышащий — хватает его руки и трясет головой.       — Слушай, — он смачивает губы и говорит быстро, сбивчиво, пока Джисон ничего от него слушать не хочет. Ему нужно встать и бежать, поэтому он снова вертится и почти сбрасывает с себя чужой вес. Почти — его перехватывают и придавливают к земле под отчаянное джисоновское рычание из недр груди. — Пожалуйста, да послушай меня!       — Отойди, не трогай, не трогай!       — Да помолчи минуту!       Джисон замолкает. Не потому что он слушается, а потому что его сильно встряхивают, и на новой попытке закричать у него застревает воздух в груди, и он давится, кашляя.       Его запястья прижимают к земле так сильно, что это больно.       — Ты Хан Джисон, — человек говорит негромко, запыханно, и смотрит в глаза. Джисон продолжает кашлять и пытается барахтаться, но тело вспомнило, что у него есть лимит, и сопротивляться не хочет. Джисон чувствует себя раскрученным старым канатом с полезшими во все стороны нитками. — Ты потерялся в лесу. Перед этим ты позвонил бабушке с остановки. Верно?       Джисон не отвечает. Он все еще тихо кашляет и пытается проглотить воздух, чтобы отдышаться. Смотрит в светящиеся глаза напротив и молчит.       Он ничего ему, сука, не скажет.       И существо, кажется, понимает это.       — Джисон, пожалуйста. Тебя ищет половина деревни и местная полиция. Просто успокойся, ладно? Я выведу тебя из ле-       Ха. Выведет.       — Я не пойду с тобой, — Джисон облизывает пересохшие потрескавшиеся губы. Нижнюю разбило, когда он падал на землю, и на языке остается вкус почвы и железа. И все равно, даже так — прижатый к земле, слабый, испуганный и на грани адекватности — он хочет за себя бороться. — Ха, нет. Не пойду. Меня ищут, а ты, блять… кто ты? Кто ты, блять, такой?       — Я Минхо, я Ли Минхо, я живу в-       — Мне похуй на твое имя! — Джисон снова кричит и — снова — пытается выкрутиться. Снова паника. Она все еще не отступила. Слишком много адреналина в крови. — Что ты такое, мать твою?! Что ты за дрянь?!       Молчание. Джисон слышит бешеный набат крови в ушах, а по ощущениям его голова вот-вот лопнет от притока крови, и он дышит жадно, глубоко, все еще в панике.       Человек поджимает губы и кривится. И — тихо — говорит:       — Я просто хочу вывести тебя отсюда, — молчит несколько секунд. Он полностью отдышался, дышит спокойно и ровно, не то что Джисон. — Я понимаю, что тебе страшно. Ты замерз и испугался меня. Но я просто… Хорошо, давай я отпущу тебя, а ты меня выслушаешь?       — Нет. Нет, иди на хуй, я не буду тебя выслу-       — Джисон. Пожалуйста. Я не сделаю ничего плохого.       — Откуда я могу знать?! — Джисон брыкается, лягается ногами, но скинуть тело с себя у него не получается. Поэтому он приподнимает голову и цедит, глядя прямо в глаза: — Я не знаю тебя, я не знаю, что ты такое, ты, блять, ты был волком, ты хер пойми кто и… Я не понимаю, это бред! Это какой-то сучий бред!       Бессилие. Вот сейчас оно накрывает с головой.       Джисон валится на спину и хнычет. Руки, все еще прижатые к земле, немеют от холода, и голову прошивает звоном и болью, потому что тело вспоминает о том, как оно замерзло, сколько бежало и как ему было страшно.       У Джисона отхода от адреналина. И они весьма неприятные.       Ему хочется закрыть глаза и проснуться в своей постели. Он ни черта не понимает.       Сверху доносится вздох.       — Давай честно, — человек говорит медленно и уставше, а еще немного грустно и холоднее, чем было, но Джисон сглатывает — ему не до этого. — Ты один ночью в лесу. Ты не знаешь, как выбраться. И ты встретил меня. И я знаю, как выбраться. Понимаешь?       Джисон усмехается, лежа с закрытыми глазами. Ему становится смешно. По-настоящему смешно от всей этой хуйни.       Дожили. Опять истерика.       — Хочешь сказать, что у меня нет выбора? — он пытается смочить горло, но слюна не идет, и голос у него как поломанное радио — то вверх, то вниз срывается. — Типа: либо я иду с тобой, либо подыхаю под ближайшим кустом?       Человек хмурится.       Минхо. Кажется, он назвался Минхо.       Минхо хмурится и разжимает пальцы у него на запястьях. Садится ровно.       — Я не дам тебе сдохнуть даже под дальним кустом, — он моргает — впервые, кажется, за все это время — и в голове Джисона подмечается мысль, как красиво существа со светящимися глазами моргают. Будто мигает лампочка. — Я не для этого полночи тебя искал.       Он поднимается с земли — то есть с Джисона — и отряхивает руки. Потом протягивает раскрытую ладонь в приглашении, и Джисон не хочет ее принимать, но он чувствует, что тут у него правда нет выбора — мышцы гудят и конечности едва слушаются от слабости, поэтому он находит в себе силы только для того, чтобы протянуть руку в ответ, и ее перехватывают, выдергивая Джисона наверх, на шатающиеся ноги.       Наверное, будь Джисон немного в другой ситуации, он даже поблагодарил бы.       Он плохо стоит на ногах, и ему не хочется, чтобы хер-пойми-кто-по-имени-Минхо его касался, потому что, блять, его нашел в лесу волк, а потом он стал человеком, и он гнался за ним сквозь лес и говорит, что может помочь, но такое случается только в сказках и обычно ничем хорошим не заканчивается (красная шапочка. вот откуда такое недоверие, конечно же), но Джисон делает шаг, и у него подгибаются колени, и Минхо подхватывает его под руку, поэтому выбора у Джисона правда нет.       Он принимает помощь от нечта, и нечто ведет его, закинув руку Джисона себе на плечи, сквозь лес, вручив Джисону в руки свой телефон с фонариком.       Джисон устает очень быстро. Он перебарывает свою усталость, но ноги заплетаются все больше с каждым шагом.       И он не выдерживает.       — Эй…       — Привал? — судя по голосу, нечто улыбается. Он поворачивает голову, моргает — в свете фонарика его глаза не светятся так сильно и больше отдают в карие; в обычной жизни Джисон просто решил бы, что это очень светлый и красивый оттенок.       Но он просто кивает, и Минхо помогает ему сесть на землю, после чего достает из кармана несколько смятых салфеток.       — Держи. Ты весь грязный.       Джисон фыркает. Конечно, он грязный. Он полночи провел в лесу, пережил паническую атаку, погоню от волка-человека и непонятную драку-возню.       И еще проблевался до этого. Да.       Тем не менее, он протирает лицо, и от этого правда становится лучше. Пот с засохшей грязью кусочками остаются на салфетке, и Джисон комкает использованную в руке, когда ему протягивают новую.       Они молчат. Мозг Джисона слишком устал для разговора, но есть один огромный вопрос, который он должен задать, чтобы не мучиться до конца жизни и исключить тот вариант развития событий, где конец его жизни наступает предельно скоро.       — Ты, — он заминается и вскидывает взгляд. Смотрят на него спокойно, никакой агрессии на лице собеседника не видно, и Джисон продолжает: — оборотень или типа того?       Он сжимает салфетку в руке и не моргает, рассматривая чужое лицо. Обычное человеческое лицо, встреть такое в городе или деревне — даже вопроса никакого не возникнет. Обыкновенное человеческое лицо без каких-либо звериных черт и поведенческой мимики.       Тупо лицо. Достаточно симпатичное, кстати.       — Я могу не отвечать? — лицо фыркает и отворачивается. Минхо засовывает руки в карманы и выглядит так, будто не настроен разговаривать. — Ты сам все видел.       Джисон переглатывает.       — В то, что я видел, достаточно трудно поверить. Даже если смотрел на это своими глазами.       Минхо закатывает глаза. Этот разговор ему явно не по душе.       — Да, — он вздыхает и смотрит на Джисона. Не то с вызовом, не то с претензией. — Я оборотень. Дальше что?       Дальше что? Ох. Хороший вопрос. Если бы еще Джисон знал…       Окей, допустим. Оборотни существуют. Перед ним — явное тому доказательство, и, вообще, Джисону очень повезло, на самом-то деле, потому что все, что он слышал про оборотней — из книг, фильмов, сказок и прочего — все они говорили о том, что оборотни — это такие, ну, кровожадные ребята, хищники и…       В общем, людей они либо обращают в себе подобных, либо жрут.       Историй о том, как оборотни спасали заблудившихся в лесу людей, Джисон как-то не слышал.       «Сумерки» — это другое.       Минхо отворачивается, смотря куда-то вдаль, и Джисон переваривает информацию. Надо отдать должное — она несколько взбодрила его мозг, и он смог сместить фокус внимания с «блять-я-чуть-не-сдох-сегодня-ночью» на «вау-оказывается-и-такое-бывает».       Оборотень. Ахуеть не встать.       Информация интересная, но делать-то с ней что?..       — Отдохнул? — из раздумий его выдергивает голос, и он смотрит на Минхо. Только сейчас Джисон начинает воспринимать его целиком, а не отдельными частями; он видит, что Минхо одет в обычную человеческую одежду, что на нем теплый вязаный свитер и свободные светлые джинсы (уже перемазанные в грязи), он в кедах (оборотень в кедах, хе-хе), да и в целом он выглядит совершенно обычно и, Господи, дурацкие мысли, совсем дурацкие, но встреть Джисон такого где-нибудь в баре или в похожей непринужденной обстановке — он бы, может, даже и подкатил бы к нему…       — Да. Вроде да, — отвечает Джисон вместо того, чтобы представлять, как оборотень сидит за какой-нибудь барной стойкой, потягивает напиток через трубочку и ждет чьей-нибудь компании, чтобы скрасить одинокий вечер. Мотает головой, напрягается и морщится. — Поможешь встать?       Его снова выдергивают с земли, подхватывают перед тем, как Джисон пролетает по инерции еще несколько шагов, и так же поддерживают, перекидывая руку через плечо.       Они снова идут по лесу.       Это все еще некомфортно и заставляет ерзать плечами над резкими звуками из темноты, но тепло чужого тела, звук дыхания и осознание, что ты не в одиночку пробираешься сквозь корни в хер пойми куда, успокаивает. Воспоминание о том, что пробираешься ты не абы с кем, а с ебучим, сука, волкодавом, успокаивает вдвойне.       — Можно еще вопрос?       Минхо дергает плечом на ходу.       — Валяй.       — Откуда ты и… как ты меня нашел?       Минхо вздыхает. Выдает звук, похожий на смешок.       — Если ты думаешь, что я живу в норе, голышом бегаю по лесу и кошмарю курятники в деревне — то я тебя расстрою. Я такой же чело… аккуратно, ветка, — Джисон дергается и светит под ноги фонариком, переступая. Охренеть. Он увидел ветку даже без направленного света. Еще и подтянул чуть наверх, чтобы не споткнулся, да так легко… Точно не человек. — Я живу в городе, в своей собственной квартире, у меня есть работа и коты. Работаю я, кстати, ветеринаром. И тебе, если честно, очень повезло. Безумно повезло.       — В чем?       — В том, что я уже собирался уезжать домой, когда подняли шум о пропавшем человеке.       — Ты был в деревне? — Джисон все больше путается в мыслях и ногах, и старательно подсвечивает дорогу фонариком. — У тебя там дом?       Минхо мотает головой.       — Работа. На ферму приехал, корова рожала. Родился замечательный здоровый теленочек.       Вау. Оборотень принимал коровьи роды.       Еще одно впечатление о ночи рубрики «ого-ахуеть-события».       Но все еще вопрос.       — А как ты меня нашел? То есть… — Джисон запинается в словах. — Ну, лес же большой…       Минхо хмыкает.       — Во-первых, ты ушел не так далеко. Во-вторых, — вздыхает, — не люблю это напоминать, но я оборотень. И нашел тебя по запаху. Прими и свыкнись.       Джисон понимающе мычит. А потом мычит сокрушенно. Потому что:       — Боже, — он прикрывает глаза и морщится, чувствуя, как жарит лицо. — Ты нюхал мою блевотню…       Минхо смеется, а Джисону кажется, что эта ночь станет той, которая до самого его смертного одра будет почетно носить звание самой ебанутой, потому что пересраться от страха, столкнуться с мистицизмом и почувствовать себя последним неловким долбоебом на свете всего за несколько часов — это бинго.       Клоунское, нахуй, бинго.       — Да ладно тебе, — Минхо встряхивает Джисона, кажется, в жесте приятельской поддержки, и Джисон вяло перебирает ногами, чувствуя себя вконец опустошенным, но продолжает идти. — Скажи себе спасибо. Из-за твоей блевотины я тебя и нашел.       Джисон скулит. Если бы он мог — сел бы на корточки и закрыл лицо руками.       — Так воняло?       — Да, смачно.       У Джисона нет сил стонать. У него уже ни на что в этой жизни нет сил.       Они идут еще около часа с перерывами на короткие привалы, во время которых Джисон просто сидит на земле и отдыхает физически. Морально он слишком вымотан, чтобы пытаться себя привести в полноценное человеческое состояние, но в компании Минхо ему намного легче, и, если честно, стыд начал обжигать Джисона еще и за то, что помимо блевотины Минхо пришлось вытерпеть и все его истерики, и гоняться за ним по лесу и — Господи прости, он назвал Минхо дрянью?..       Боже. Паника правда превращает людей в животных.       В жизни ведь Джисон не такой. Он не обзывает незнакомых людей, не грубит и не паясничает, но как же, оказывается, по-другому работает психика в стрессовых ситуациях…       Есть одна фраза, которую Джисон вычитал на просторах интернета: в критические моменты ты не поднимаешься до уровня своих ожиданий, а падаешь до уровня своей подготовки.       Херовая, однако ж, у него подготовка.       За этими мыслями они дошли до края леса. Минхо сказал, что идти недалеко, Джисон не шибко в дебри ушел, но из-за темпа они шли медленнее, чем могли бы, но когда в руке Джисона завибрировал чужой телефон от входящих уведомлений, он чуть не подпрыгнул.       Появился сигнал. Они выбирались из леса.       С запозданием Джисон вспомнил, что свой собственный телефон он просрал где-то в лесу. И ноутбук рабочий. И даже свой детский пледик. Но, если эта цена того, что он снова видит жилые постройки, а навстречу ему бегут люди из поисковой группы, а где-то сзади бежит бабушка — то и хер с ними.       Главное, что Джисон жив.       Он долго отвечал на вопросы полиции, и к Минхо они тоже пристали, чтобы он дал показания, и Джисону так не хотелось, чтобы они его дергали, потому что — блин, он жизнь ему спас, отстаньте вы от человека — но протоколы и бюрократия — вещи безэмоциональные и беспощадные, и отстали от них еще только через час.       Это было около пяти утра. Все были уставшими и вымотанными.       — Ба, — Джисон нагнулся к бабушкиному уху; бабуля пережила истерику, потом поругалась с полицейским, потом снова впала в истерику, но в итоге успокоилась, прилипнув к внуку после того, как обзвонила всех родственников и рассказала, что Джисон жив, здоров и выбрался. — Может, он у нас отдохнет?       Бабушка — сначала непонимающе — проследила за тихим кивком в сторону, а потом до нее дошло, и она подорвалась с места, хлопоча вокруг растерянного Минхо, уговаривая его остаться на блины, сходить в баню и поспать в чистой постели.       Минхо согласился. И к вечеру отвез Джисона обратно в город на своей машине, потому что после таких прогулок нужно к врачу, а еще купить новый телефон и как-то сообщить на работу, что пару дней Джисон будет вне зоны доступа, и, простите, коллеги, ноутбук просран. Точнее проблеван.       Такая вот история.       К слову — Минхо правда смотрится очень гармонично за барной стойкой, потягивая напиток через трубочку, в ожидании приятной компании на вечер. Одно только отличается от фантазий Джисона.       Ждет он его, а не кого-то другого.