Круговорот

      Лес Кеккай — мертвый. Здесь нет животных, здесь нет жизни, здесь снег впитывает льющуюся на него кровь тренирующихся и сражающихся в столь удобном месте воинов.       Самое подходящее место для шинигами.       Унохана прислонилась спиной к стволу дерева, наблюдая за фигуркой парня, идущего по тропам — среди зимы, когда листва не закрывала обзор, даже без духовного чутья легко было следить за кем-то, а у него духовная сила была. Возможно, достаточная, чтобы увидеть ее, если бы она того захотела.       Она не хотела. Она не собиралась показывать себя, и находиться здесь ей тоже на самом деле не стоило — в отряде были дела, но с этим справлялась ее лейтенант. Унохана не могла отказать себе в удовольствии хотя бы изредка посещать мир живых; в мирную эпоху Хэйан здесь было скучно, но грянула эпоха Бакумацу, и Японию заливали реки крови.       Как же она соскучилась по этому. Как же ей хотелось бы… Унохана прикрыла глаза. Нельзя убивать живых. Ее меч не поднимется на живого человека — никогда. К тому же, это попросту скучно.       Наблюдать же — весело. Унохана уже не первый раз следила именно за ним, одним из четверых хитокири. Мастерство Химуры Кеншина заслуживало уважения, как и его отчаянное желание сражаться и убивать. Он родился совсем недавно, был еще мальчишкой… но разве не мальчишкой был тот, кто оставил ей, Первой Кенпачи, единственный ее шрам?       Атака — молниеносная, но Унохана уловила. Одобрительно хмыкнула: отразил. Лишился предчувствия и слуха, но упрямо продолжал идти вперед, чтобы… зачем, она не знала. Ей было неважно, зачем. Она была словно зритель в театре, и на сцене перед ней разыгрывалась чужая жизнь.       От взрыва, который устроил один из врагов, у Кеншина пропало и зрение. Ни слуха, ни зрения, ни интуиции. Раны. Плохо.       Если он умрет, подумала Унохана, то она совершит его консо лично, отправив в Общество Душ — это будет его наградой за воинское мастерство. Ей даже не нужно было входить в шунпо, чтобы быстро оказаться рядом — все действие переместилось прямо ей под ноги; она стояла на дереве, о которое оперся Кеншин.       — Я пришел за Томоэ!       Томоэ? Унохана вскинула бровь. Вот почему его стиль боя стал таким грубым и отчаянным; в желании защитить кого-то дорогого люди часто теряли холодный рассудок. Она не знала, как это. У нее не было таких людей.       Потому она и была сильнейшей — до сих пор, хотя и перестала носить титул Кенпачи.       Что же надо чувствовать к человеку, чтобы драться на пределе сил, ослепленному и оглохшему? Кровопотеря и холод действовали так, что Кеншин терял и осязание. Чудом было то, что он все еще стоял и держал меч, но конец его был ясен. Теперь Унохана не сомневалась. Хитокири Баттосай обречен, и может лишь выбрать свою смерть.       — Ты прав, я не смогу победить…       Он вскинул меч, и Унохана рассмеялась, не удержавшись — вот как? Не просто умереть, забрать противника с собой, чего и ожидалось от такого великого мечника…       …женщина?       Выйдя на порог, она пошатнулась, глаза вспыхнули ужасом, но уже спустя миг она бросилась вперед, встав между Кеншином и его врагом. Ее меч вонзился во врага, но меч Кеншина ударил и по противнику, и по ней.       Унохана замерла.       — Почему?..       Эти слезы… Плакали даже великие воины, сильные мужчины, короли и полководцы. Унохана видела много слез. Кеншин упал на колени в снег рядом с телом умирающей девушки, схватил ее за руку, и из убийцы-хитокири вмиг стал потерянным мальчишкой.       Тенью Унохана спрыгнула с дерева. Кеншин встрепенулся, готовый, если придется, снова драться, и в любом другом случае она бы не отказалась, но сейчас боец из него был не лучше новорожденного котенка.       — Кто вы? — спросил он.       — Неважно. Не враг.       Он не поверил, естественно, но Унохана не собиралась ничего объяснять, опустившись рядом. Девушка была уже мертва.       Слишком большая честь для такой, как она, но других шинигами поблизости не было, а отчаяние Кеншина держало бы ее душу на земле, не пуская на покой. Унохана мысленно усмехнулась: крайне редко она обнажала Миназуки для этого. В единичных случаях.       — Ты должен быть благодарен мне, — сказала она. Клинок сверкнул на зимнем солнце. Как Унохана и думала, лезвие остановили — но не чужой клинок, а рука. Голая рука; будто ему было мало ран. Унохана поморщилась — Миназуки не стоило лить кровь понапрасну.       — Не троньте ее, — приказал Кеншин. — Я не позволю.       — Глупый. Она уже мертва. Я не убиваю ее. Я хочу упокоить ее душу. Я шинигами.       — Что? — его глаза округлились. Рука бессильно упала вниз.       Меч Уноханы взлетел ко лбу мертвой, но не острием, а концом рукояти. Душа, отделенная от тела, пробыла в этом мире недолго — хватит слезливых прощаний, она уже насмотрелась на это.       Из груди Кеншина вырвался то ли всхлип, то ли вой, и он упал лицом в снег. Томоэ… он любил ее, он был готов умереть, но спасти ее, почему же умерла она? Она, а не он?       — Она это выбрала, — услышал он голос; слух возвращался, все доносилось до ушей, как издалека. Кеншин думал, что шинигами ему почудилась, но голос был настоящим. Настоящее божество смерти; он в них не верил, но сейчас был готов поверить во что угодно. Ему было просто без разницы.       — Выбрала… Я должен был быть мертв, а не она…       — Она твоя девушка? — сухо осведомилась шинигами.       — Жена.       — Жена, — богиня смерти хмыкнула так насмешливо, что в нем шевельнулась злость — да как она смеет?       — Что смешного?       Вскинув глаза, Кеншин наконец увидел шинигами ясно — красивая женщина, на вид то ли такого же возраста, что Томоэ, то ли немного старше. На плечах — белый хаори. Длинные черные волосы заплетены в косу, лежащую на груди. Синие глаза. Спокойная и величественная, вместе с тем она источала ощущение опасности — эта изящная хрупкая дева жаждала крови едва ли не больше, чем все убитые им в этом лесу.       — Ничего, — она осталась невозмутимой. — Что теперь будешь делать?       — Вам какая разница?       — В общем-то, никакой, — признала шинигами. — Но было бы жаль, если бы такой потенциал пропал зря.       — Зря? — он бессильно сжал кулаки. — А может, зря? Ради чего я сражаюсь? Ради наступления новой эпохи? А если она никогда не наступит? Я стольких убил… Пролилось уже столько крови… А сколько еще… И есть ли смысл?       — Есть.       Цепкая маленькая рука с силой схватила его за подбородок, подняла склонившуюся к земле голову, заставив смотреть на себя. От нее пахло горечавкой, вдруг подумал Кеншин. Если от Томоэ он ощущал запах цветущей сливы, то эта женщина пахла горечавкой, и этот аромат гораздо лучше гармонировал с запахом крови.       — Ты думаешь, что все было напрасно? — ее взгляд резал клинком. — Все? Только потому, что умерла она? Но если ты сложишь свой меч — то именно тогда все будет напрасно. Каждая отнятая тобой жизнь. В том числе — ее.       — Но…       — Ради чего ты сражался до сих пор?       — Я уже не…       — Ради чего? — она повысила голос, больно встряхнув его за плечи. — Ради новой эпохи? Ради окончания войн? Или ради самой битвы?       — Ради…       — Говори!       — Ради всего! — выкрикнул он ей в лицо. — Ради всего этого! Но как я могу продолжать… снова убивать… не хочу, — последнее вышло похожим на жалобу обиженного ребенка.       Шинигами отпустила его, посмотрела снисходительно — так вправду смотрят на детей.       — Тогда не убивай.       — Не убивать? — Кеншин подумал, что ослышался. — Но как?       — Разве ты не знаешь, как? Ты несешь мир. Продолжай нести его и дальше, только не неси смерть. Вот и все. Стиль Хитэн Мицурюги Рю для этого подходит.       — Вы знаете мой стиль?       — Я знаю все стили. Каждый из существующих. Потому я и говорю с тобой. Потому я и упокоила ее душу. Если бы все случилось иначе — я упокоила бы тебя. Несомненно, ты стал бы шинигами. Несомненно, ты попал бы в Одиннадцатый отряд.       — В какой отряд?       — Неважно. Узнаешь, когда умрешь. Но лучше не делай этого в скором времени; когда кто-то умирает за тебя — это подарок. Она сделала тебе подарок. Ты обязан ценить свою жизнь ради нее. А теперь иди и похорони ее.       Шинигами встала, и белые полы ее хаори взметнул порыв ветра.       — Подождите! — крикнул Кеншин ей вслед. — Как вас зовут?       Она обернулась через плечо, и на тонких губах расцвела та самая раздражающая насмешка.       — Пусть ты и великий воин, Баттосай, но пока не настолько, чтобы удостоиться чести узнать мое имя. Возможно, однажды это и случится, но не сейчас…       Была — и нет, только снег и запах горечавки. Кеншин сморгнул слезы, утирая кровь с лица Томоэ.       Выйдя из шунпо на опушке леса, Унохана подняла голову к белому небу. Иногда это хотелось повторять — она не могла забыть, но слышать звучание было необходимо. Будто тогда больше не вспомнит и потеряется под чужой личиной.       — Меня зовут Ячиру, — шепнула она, и имя рассыпалось серебристыми осколками среди зимней тишины.