Абсолютная связка

Чонгук знает, что это было неизбежно. У него не было ни шанса перед Тэхёном. Его завели в комнату, совсем крошечного, едва ногами успевал перебирать, глянул на Чонгука, и тот пропал. Все. Обратно пути нет. За его родителями — как сейчас помнит — тянулся сладкий цветочный шлейф, и розы в руках матери Тэхёна разрастались по секундам, так, что пришлось срочно ставить их в вазу. Тэхён тянулся к лепесткам и любопытно хлопал глазами, потом также хлопал ими на Чонгука. Они уже тогда были большие, черные, красивые, кажется, это было как будто вчера, и Чонгук усмехается в экран телефона, перелистывая фотографию. В детстве все всегда как-то проще. Ты даже не задумываешься о природе своих чувств — просто чувствуешь. Не нравится брокколи — кривишься, и неважно за столом ты с гостями или нет. Не хочешь играть — не играешь, только разве что спать ложишься по расписанию. В детстве все так хорошо и свободно, ты не боишься ранить чувства других людей, не заставляешь себя делать то, чего откровенно не хочется, ты свободен в мыслях, вопросах и валишь их на маму лавиной, та едва успеет раскапываться. — Мам, а почему вокруг вас с папой цветут цветы? Этот и еще многие ключевые вопросы задает каждый ребенок в детстве. Некоторые, особо умные, идут к родителям, другие к уже просвещенным сверстникам, и дай бог те реально просвещенные, а не на словах, а то потом будешь ходить и думать, что твоя мама — цветочная фея. — Милый, — мама тогда присаживается на корточки, коротко улыбаясь. — Так выражается любовь, — гладит по макушке, и это приятное прикосновение, теплое, ласковое, папа улыбается, отпивая чай из кружки. — Это такое чувство. Когда любишь человека, ты хочешь всегда быть рядом с ним, защищать, помогать, радовать. Еще целовать, обнимать и многое другое, о чем мама в силу возраста Чонгука не говорит. В этом ему придется разбираться позже. Самостоятельно. — То есть как я тебя? Почему тогда цветы, — тыкает в горшок, — не цветут? Мама улыбается, качая головой, и это нормально. Взрослым всегда умилительно слушать эти вот детские, совсем наивные рассуждения, но Чонгук опять же в силу своего возраста понять не может, оттого и надувается, хмурится и обижается. — Это другая любовь, милый. Как у меня с твоим папой, или у мамы и папы Тэхёна. — То есть, как у меня к Тэ? Вопрос — наивный. Так думает Чонгук в свои двадцать три, помешивая чай в кружке. Наивный и глупый, потому что о таком не спрашивают. И так понятно, что да. Просто мама тогда еще не понимает, что да-да-да, мам, я в нем настолько, что все цветы мира зацветут, прячьтесь, аллергики. Мама не понимает, улыбается шире и объясняет, что дружеская любовь — тоже другая. Тоже сильная, но цветы от нее почему-то не цветут. Чонгук надувается еще больше, потому что хочет, чтобы зацвели, потому что помнит — ему нравится. Тэхёну многое нравится, особенное такое вот хрупкое, красивое, с чем надо бережно и аккуратно. Лепестки роз, божьи коровки, котята, бабочки. Он ко всему нежен и осторожен и к Чонгуку, даже в свои пять лет. Хотя Тэхён в любом возрасте осторожен, скромен и жутко воспитан. Настолько, что не соглашается лазать по деревьям, аргументируя это тем, что можно упасть, а еще мама не разрешает. Хочется вернуться в прошлое и сказать, мол, дурак, послушай Тэхёна, он дело говорит. Но семилетний Чонгук не знает, что его пятилетний друг обладает даром провидения, это двадцати трехлетний Чонгук сидит, попивает свой чай в кружке и прекрасно знает, что вылазка его увенчается переломом руки и огромными, полными испуганных слез глазами Тэхёна. Его тогда успокаивать всем вместе пришлось, а руку ведь сломал Чонгук! Возможно, будь у него выбор, он бы вернулся в прошлое, чтобы переиграть заново каждое воспоминание и никогда не видеть слез Тэхёна. Особенно тех, которые из-за Чонгука. Но, увы, Чонгук далеко не всемогущий, только влюбленный до скрежета изношенного сердца в груди. Он мастерски умеет доводить до слез Тэхёна, разочаровывать людей вокруг себя и любить. Любить у него получается лучше всего, но, к сожалению, только Тэхёна. Жаль, что нельзя покопаться в заводских настройках мира и сделать так, чтобы любовь могла менять прошлое, он бы многое переиграл. Оставил бы себе только Тэхёна, никогда бы не доводил до слез и дарил бы ему цветы. О да, цветов у них теперь счесть не перечесть, но только они почему-то вовсе не вызывают восторг и радостную улыбку. Тэхён вообще давно ему не улыбается. Это только в детстве было позволено: хватать за ладонь, тянуть, обнимать, смеяться, смешить. Смешить Чонгуку нравилось особенно, а потом слушать. Восхищение всегда булькало где-то в горле при взгляде на квадратную, совсем мальчишескую улыбку, на щелочки глаз, на россыпь родинок на лице, как семена мака.  Тэхён много смеялся, много слушал, всегда волновался, а еще был ребенком. Они оба были детьми, самые главные цветы своих родителей, только Чонгук все никак не зацветет, а лишь вянет-вянет-вянет. Его давно пора пересадить, полить удобрениями, обрезать сухие листья, да только у Тэхёна никогда до этого не дойдут руки, как бы он ни любил цветы. Как бы ни любил Чонгука. Да, в детстве твои чувства действительно ощущаются иначе — Чонгук понимает это сейчас, сидя на своей кухне, с телефоном в руках и кучей старых фотографий на экране. Они чистые, светлые, и ты, глядя на своего друга, совсем не думаешь о том, как приятно было бы его поцеловать. В десять лет ты смотришь ему в глаза и думаешь, что они похожи на угольки, черные, с белым отблеском света у зрачка, красивые-красивые. Смотришь и хочешь потрогать волосы, а еще поиграть в новую игрушку, которую подарила мама. Тебе нравится обхватывать угловатые плечи пальцами и крепко стискивать в объятиях после долгой разлуки. Тебе многое нравится, ты совсем не понимаешь, что влюблен. Ты, может, и не влюблен, вы просто друзья, много проводите времени вместе и даже однажды клянетесь быть вместе вечно, на что родители смеются и говорят, что это до первой девушки. Чонгуку девчонки в двенадцать лет не нравятся, они вредные, скучные и слишком слащавые, вечно играют в дочки-матери и куклы. Тэхён в десять лет на них просто не обращает внимание. Он не обращает внимание на них и в двенадцать, когда вокруг Чонгука в его четырнадцать вьются одноклассницы и тыкают в ребра пальцами больно, мол, а что это за парень? Друг твой? Какой милаха. Тэхён действительно милаха, всегда был, даже сейчас в свой двадцать один, и Чонгук горько усмехается, когда представляет, как к нему также подходят однокурсницы и предлагают прогулять пару. Тэхён точно откажется. Не потому что послушный, нет, он уже вырос и вышел из возраста, когда прислушивается к каждому слову мамы, тем более что, как показало время, не ко всем словам его мамы стоит прислушиваться. Тэхён просто откажется, потому что ни в десять, ни в двенадцать, ни в двадцать один так и не начал интересоваться девочками. Мальчиками тоже. Людьми в общем. Только Чонгуком, но у них путь разделенный, дорога вроде одна, только по разные стороны баррикад.  Хочется сейчас позвонить куда-нибудь в небесную канцелярию и чисто по-человечески пожаловаться. Может, обласкать всеми возможными эпитетами и попросить перезаписать все заново. Только Тэхёна из его мира не удаляйте, пожалуйста, а если не получится, то оставляйте как есть, не трогайте ничего, Чонгук выбирает страдать дальше. Он уже к своим страданиям пристрастился, как пристрастился к кофе без сахара, к горькому шоколаду и Тэхёну. Сладкого в его жизни не бывает, и дело не в строгой диете. Просто его жизнь как-то всегда горчит на вкус. Примерно с его четырнадцати горчит, с тех самых четырнадцати, когда Чонгук еще совсем не начал интересоваться девушками, а Тэхён и подавно. В четырнадцать интересно играть снежки на заднем дворе, купать друг друга в сугробах и непонимающе глядеть на вытянутые лица заглянувших их проверить родителей. У госпожи Ким оно скорее перекошенное. — Что это такое? Чонгук обводит поляну таким взглядом, будто там должно быть по меньшей мере чудовище. Ан нет, только подснежники. Тэхён их тоже очень любит, он вообще все цветы любит, а его мама, как оказалось, только розы.  — Тэхён, отойди от него! От него — это от Чонгука, потому что чудовище на поляне все-таки есть. Таких, как он, в древности сжигали заживо, принимая за колдуна, ведьму. Благо, современное общество такой фигней не страдает и прекрасно понимает, что это вовсе не магия, а просто любовь. Хотя любовь, конечно, тоже сродни магии, ее невозможно потрогать, а выразить можно как угодно. Кто-то бьет, и это значит, что любит, кто-то пихает язык в рот, а кто-то Чонгук, Тэхён и полный двор подснежников в середине декабря. Бывают такие события, которые, как говорят позже, разделили жизнь на до и после. К таким можно отнести выпуск из школы, университета, переезд в другую страну, рождение ребенка или смерть кого-то очень близкого сердцу, а Чонгук вот относит эту гребаную поляну с подснежниками, перекошенные лица родителей ничего не понимающего Тэхёна, расстроенные своих. Свои собственные слезы — последние, больше за девять лет не было — крики, ругань, злость своя и чужая, почти, кажется, драка. Болтающийся как тряпочная кукла в руках матери и пытающийся объясниться Тэхён, а потом хлопок двери, визг колес и гробовая тишина. Мама говорит не расстраиваться и просит не злиться на госпожу Ким, но Чонгук и не злится, только не понимает и боится до ужаса. Правильно боится — горькая усмешка, телефон экраном вниз отправляется на стол. В четырнадцать лет ты уже не совсем глупый ребенок, многое знаешь, даже что такое секс понимаешь, тем более что такое поцелуи и страшное слово «гей», на которое у матери Тэхёна лицо идет красными пятнами ярости. Однополая любовь, гей, голубой, пидорас, пидр — все это звучит в спину в школе, стоит только заикнуться о том, что тебе вообще-то, ну, девочки не особо… поэтому Чонгук молчит. Он многое уже понимает в свои четырнадцать, ждет понедельника, пишет Тэхёну со своего старенького смартфона, а потом глупо моргает в ответ на нелепое сообщение системы: «Пользователь добавил вас в черный список». Система явно сошла с ума и дала сбой, на нее хочется поорать так же сильно, как хочется уже понедельника. Чонгук ненавидит понедельники со своих четырнадцати и до сих пор. В понедельниках мало чего хорошего: работа, начало очередной тяжелой недели, в детстве — школы, а еще Тэхён, который грустно смотрит под ноги и сбивчиво объясняет: — Мама сказала, что мне больше нельзя с тобой общаться. Мама сказала — страшные слова из уст Тэхёна, и сердце Чонгука в тот момент ухает вниз, а душа забивается ненавистью к понедельникам. Вовсе не потому, что Тэхён — послушный мальчик и против слова мамы не попрет. Он как раз-таки скорее наоборот прет. Только, точнее, не прет, а так, крадется. Исподтишка и вечно оглядываясь, вдруг заметит?  Чонгук не знает, что испытывает, когда смотрит в окно из класса со своего второго этажа на отъезжающую машину мамы Тэхёна. Она всегда его так забирает теперь. Всегда контролирует звонки, и, боже, не дай бог в телефоне будет переписка с Чонгуком. Страшная женщина. Чонгук как ненавидел ее в свои четырнадцать, так и ненавидит в свои двадцать три. Ненавидит ее в семнадцать, восемнадцать и особенно ярко на выпускной, потому что Тэхёна на нем нет. Он сидит дома и корпит над учебниками. Тэхён в семнадцать Чонгука вылавливается в школьных коридорах и всегда улыбается на какой-то хрупкой грани. Цветы в горшках около них всегда цветут слаще и яростнее, будто пытаясь пробить напрочь этот чертов сдерживающий пластик. В семнадцать Чонгука Тэхён не обсуждает произошедшее, как не обсуждает ни в четырнадцать, ни в пятнадцать, ни в шестнадцать. Оно между ними лежит припорошенное снегом и затоптанными подснежниками и прорывается в касаниях, жестах, взглядах. У Тэхёна последние с годами чернее и чернее, колкие, внимательные, с широко распахнутыми глазами и веером таких густых ресниц, что впору затеряться между ними на пару с родинкой. Чонгук в свои семнадцать забывает, когда он в последний раз вообще касался Тэхёна, когда в последний раз смеялся громко и не боясь, что услышат, не помнит, когда Тэхён рассказывал ему что-то так же эмоционально и радостно, как в свои десять. В семнадцать Чонгука у него в груди барахлит что-то отдаленно напоминающее сердце, острая ненависть к понедельникам, матери Тэхёна и его классной руководительнице, стоящей над ним коршуном и не позволяющей приблизиться. Даже не нужно спрашивать, кто подсобил. Еще в семнадцать Чонгук узнает, что школьные подсобки очень тесные, пыльные и воняют половыми тряпками, но об этом он не думает в то мгновение, когда Тэхён нервно протягивает ему какой-то пакет и прижимается так близко, что в венах вскипает кровь. Чонгук весь вскипает в это мгновение, тяжело дышит, глотая воздух сухими губами, скользит зрачками по лицу напротив, сцепляется с ним взглядом, а Тэхён не шевелится. Знаете, как жертва перед добычей, только ни хрена не боится, и Чонгук гулко сглатывает, наблюдая как медленно расширяется зрачок в черной радужке Тэхёна. Слышит, как в мгновение сбивается его дыхание. Чувствует, как его руки охватывает дрожь.  А потом все разбивается о «мама сказала», и Тэхён протягивает пакет, хрипло и сбито шепча едва внятное: — Это тебе, хён, на день рождения. Я- Поднимает взгляд с теребящих ленточку от упаковки пальцев и осекается. Молчит. У них самые громкие разговоры всегда молча еще с четырнадцати Чонгука. — Спасибо. В пятнадцать Тэхёна его молчание настолько громкое, что Чонгук глохнет.  Фигура Тэхёна во всей этой игре — король. Чертов король, ужасно слабый, но самый важный. Может лишь шаг вправо, шаг влево, что в подсобку, чтобы сгореть от некасаний, поглотить взглядом, задохнуться и разойтись. Мать Тэхёна — гребаная королева, долбанный ферзь. В последний момент — рокировка. Отвратительный прием, много скандалов и желание перевернуть доску с фигурами нахрен, но Тэхён смотрит на него из-за спины сжимающей его до синяков за предплечье матери большими, умоляющими глазами, и Чонгук делает шаг назад. Ему даже попрощаться не дали.  В свои восемнадцать он больше не прячется по подсобкам и не глотает чужие выдохи ртом, потому что не с кем. Потому что чертова рокировка. Потому что Тэхёна увезли, а Чонгук даже не смог с ним нормально попрощаться. В свои двадцать три Чонгук все еще сидит на кухне и устало думает, что однажды это закончится. Да? Однажды он перестанет цвести всеми цветами мира рядом с Тэхёном, однажды перестанет Тэхён. Он думал также в свои восемнадцать, и вот, прошло пять лет, а он все как-то не вянет. Чонгук вянет, а его любовь цветет и пахнет. У них всегда так было, начиная с гребаных четырнадцати Чонгука. Всегда между строк, между касаний, между взглядами. Находиться рядом и не иметь возможности прокричать о том, как же чертовски сильно я весь в тебе, слышишь? Даже жестом нельзя было показать, просто молча смотреть. Тесниться в подсобке, вести пальцами вдоль руки и поглощать взглядом мурашки, прислушиваясь. Тэхён сбито шепчет о том, что ему не нравится математика, а Чонгук мычит, соглашаясь, и думает о том, что ему нравится Тэхён. Шепчет в ответ, что осталось учиться три года, и глядит в глаза, они вообще всегда взглядами цепляются, сплетаются и ничего не говорят. Только что-то о математике, о домашке и планах на каникулы. Не о том говорят. Всегда не о том. — Хён, ты самый лучший друг, — Тэхён даже смеется приглушенно в свои шестнадцать в этой же подсобке, за неделю до рокировки, и Чонгук задыхается от этого друг, но согласно кивает. Глядит на мурашки на шее Тэхёна, буквально слышит, как у того колотится сердце, тонет в его черном зрачке и крепко сжимает руками полку за спиной — это не помогает. Ничего не помогает: ни слова, ни объяснения. И как итог — гневный взгляд обнаружившей их учительницы, звонок маме и рокировка. Чонгук в свои восемнадцать ненавидит понедельники, мать Тэхёна, его классную руководительницу и шахматы. В них он так играть и не научился. В свои двадцать три Чонгук с досадным смешком открывает правила и все равно ни хрена не понимает. Как он оказался на этой чертовой доске, если ему никакая фигура не подходит? Только разве что пешка, которую королева пинком выкинула с доски до того, как Чонгук успел сдвинуться лишь на одну клеточку. В свои двадцать он пробует писать Тэхёну и снова натыкается на: «Пользователь добавил вас в черный список», — поэтому позже приходится покупать новый телефон. Мама долго качает головой, просит не вымещать злость на предметах и очень долго и сочувствующе смотрит. Чонгуку в тот день снова хочется плакать, как в четырнадцать, но он глотает невыкатившиеся слезы, собирает чемодан и тоже рокируется. Больше даже не смеет надеяться. Новая квартира ни в двадцать, ни в двадцать три ему не нравится. Она сырая, серая, а еще без Тэхёна, но Тэхёна в момент рокировки нет в его жизни уже как два года, и можно сказать, что это привычно, но ни хрена. Чонгук никогда не привыкнет к тому, что Тэхёна нет. Даже тупой подсобки нет, ее Чонгук к двадцати годам тоже возненавидел. В свои двадцать он снова и снова пишет на заблокированный номер, поздравляет с днем рождения и тщетно пытается найти Тэхёна в соцсетях через общих друзей, но, вероятно, злой ферзь убрал короля в коробку подальше от людских глаз, поэтому в двадцать один Чонгук свои попытки прекращает. Чимин говорит ему отпустить и двигаться дальше, но Чимин просто не видел ту поляну подснежников, не стоял с Тэхёном в одной подсобке и даже приблизительно не понимает, что это за чувство. Чувство, когда любишь человека настолько, что готов заставить расцвести цветы даже зимой, но можешь только стоять близко-близко, смотреть, дышать, знать, что в груди напротив сердце точно так же умирает, но бьется-бьется-бьется, и никогда об этом не говорить, никогда не касаться. Иногда Чонгуку кажется, что сделай он это однажды - точно сошел бы с ума. Просто взорвался бы от этих чувств.  В свой двадцать один он учится, работает и живет-живет-живет, а Чимин говорит, что просто существует. Чонгук ощущает это примерно так же. Прилежно отвечает на сообщения переживающей матери, ходит на пары, а потом одним вечером бредет к двери и, не думая, распахивает дверь. Чтобы после рассыпаться на части и, видимо, все-таки умереть. — Хён, — у Тэхёна больше не та нелепая детская стрижка, большой теплый свитер, прячущиеся кончики пальцев под рукавами этого свитера, еще более черный и внимательный взгляд и родинка на губе. Последняя там была всегда, но почему-то именно сейчас с этого выворачивает. — Привет. Я- Это все так чертовски похоже на те дурацкие встречи в подсобке, даже стоят так же близко, и Чонгук физически чувствует, как у Тэхёна идет дрожь от затылка до самых кончиков пальцев. Так же сбивается на полуслове, так же зацепляется взглядом, дрожит зрачком, ресницами, дыханием. У Чонгука в груди ходуном ходит сердце. — Я люблю тебя. Это слетает с губ так просто, так естественно, как будто не заталкивалось поглубже в глотку, как будто не проглатывалось вместе горечью, ненавистью и негодованием. Как будто не было этого промежутка между четырнадцатью и двадцатью одним. Как будто вокруг них подснежники. Тэхён выталкивает воздух из груди. Улыбается, щурит глаза в щелочки, и сердце щемит от нежности.  — Я тоже, — сбито шепчет, делая шаг навстречу. — Тоже люблю тебя. Прости, что я так долго. Я так долго пытался вырваться, — слова льются судорожно, рвано, руки тянутся, ладони сплетаются, зрачки цепляются друг за друга. — Так долго искал тебя, прости, — со всхлипом. Да какая разница?  Хочется закричать от счастья, но Чонгук только ползет руками по спине, окольцовывает, слышит треск, грохот и ни о чем не думает, когда блаженно дышит, жмется губами к виску, к щекам, к родинке на губе под тихое мычание Тэхёна. А потом за спиной что-то громко трескается снова, телефон пищит от уведомлений, включенный в гостиной телевизор кричит штормовым предупреждением. Шторм же — в груди. В мыслях, в душе, в руках. Тэхёна трясет и шатает, когда он зарывается пальцами в волосы Чонгука и шепчет о том, что любит, так много, что впору сойти с ума. Сердце забивается истерикой, лихорадочно мечется, за окнами дребезжит гроза, а потом выбивает нахрен стекла, впуская в квартиру ледяной ветер за мгновение до соприкосновения губ. Тэхён вздрагивает под кусачим снежным вихрем, пьяно отшатывается, непонимающе вслушиваясь в болтающий телевизор. Мозг судорожно подает сигналы, что что-то не так. Что-то не так-не так-не так. Что? Какая разница что? Дайте ему Тэхёна обратно в руки. Верните. Чонгук знал, что система не любит его, что небесная канцелярия давно уже махнула рукой, а ангел-хранитель — тот еще бездельник, но не знал, чтобы настолько. Не знал, что самый счастливый вечер в его жизни обернется настоящей катастрофой. Эта катастрофа бушует за окнами, уцелевшие стекла дребезжат, а потом они делают шаг к подоконнику, сцепившись ладонями, и цветы все же прорывают корнями горшки. Тэхён косится на них с ужасом и отблеском осознания, со слезами неверия, а у Чонгука разбиваются его осколки сердца. Ведущая с телевизора безразлично просит всех оставаться дома и не выходить в такую опасную погоду во избежание несчастных случаев. Самый счастливый вечер в жизни Чонгука разражается бурей, Тэхён выворачивается из его объятий, сдвигает ногой осколки глиняного горшка, прикипает ладонями к уцелевшим, но дребезжащим стеклам, а те успокаиваются под его пальцами. Вся буря утихает в то мгновение, когда Тэхён от Чонгука отшатывается. — Нет, — широко распахивает глаза. Чонгук скользит ладонью по ребрам, пытаясь Тэхёна от этого опасного окна оторвать, а то внезапно лопается с громким звоном и впивается в ладони осколками. Они не говорят и в это мгновение тоже, только знакомо, привычно, по-родному цепляются зрачками, взгляд у Тэхёна — влажный, дрожит. Густой веер ресниц прячет черную горечь, когда он разбито спрашивает: — Это все мы?..  Вопрос эхом стучит в голове, а Тэхён от него пятится. Они оба отшатываются друг от друга, когда за разбившимся стеклом, не выдержав напора ветра, падает на машину дерево. Сигнализация до сих пор стучит вместе с кровью в ушах Чонгука в его двадцать три. Потому что в его двадцать один Тэхён уходит, и самый прекрасный вечер превращается в катастрофу. А буря стихает.  Точнее, не стихает, а снова заталкивается поглубже в душу и бушует там. Рвет на части ошметки сердца, ломает ребра, выворачивает внутренности наизнанку. Это даже не подснежники, это гребаный шторм. Его любовь, их любовь — это гребаный шторм. Это катастрофа, бедствие, но Тэхён не блокирует его в телефоне, и от этого становится чуть легче дышать. Хотя все равно задыхаются оба.  Чимин зовет их мазохистами и говорит уже перестать видеться, но он все еще просто не понимает. Его любовь расцветает. Именно расцветает, а Чонгука бушует и рушит деревья на машины. Любовь Юнги цветет, а Тэхёна лопает стекла. Специалисты говорят, что такое случается. Мол, вы ссоритесь с близкими и ваша любовь не может цвести, она злится, и злость эта выливается в погоду. Сходит оползнями, бежит бурей по небу. В этот момент главное вовремя перенаправить ее в другое русло и не пугаться, помириться с возлюбленным, и все наладится. Чонгук с Тэхёном не ссорились. Они вообще никогда не ругались, им не до этого было. Ругалась только мама Тэхёна, а Тэхён и Чонгук любили, и за это, видимо, мир решил их так покарать. Противная гейская любовь. Может, это просто мать Тэхёна на них порчу навела? На форуме несчастных девушка пишет, что у нее с возлюбленной была такая же ситуация, мол, и молнии, и гром, и буря, а на вопрос: «Как это исправить?» — сказала, что само пройдет со временем. Типа, становится легче. Легче не становится. И не станет, Чонгук знает. Он семь гребаных лет любит, и ему становится только хуже. Еще хуже, когда Тэхён физически рядом. Когда заваривает чай на кухне Чонгука в свои двадцать, когда выбирает фильм или болтает о чем-то нейтральном. Не том. Вечно не том, а они снова в какой-то ловушке, в дурацкой подсобке, когда можно смотреть, слушать, нельзя касаться и говорить. Точнее говорить можно. Можно все, что не о чувствах, а их, будь добр, держи в узде.  Ни в коем случае не давай понять, насколько я тебя, а ты меня. В свои двадцать два Чонгук стоит лицом к лицу с Тэхёном в каком-то душном клубе, сталкивается с его черным зрачком и ведет пальцами по воздуху. Не касается. У Тэхёна все равно мурашки по шее. Все равно дикий взгляд, темный, удушающий, поглощающий, хочется в нем захлебнуться. У Тэхёна все равно дрожат пальцы, когда он кладет ладонь на плечо, мимолетно прикрывая глаза и слизывая с губ сухость. За окном все равно начинает наклевываться буря, и Тэхён эту бурю все-таки отталкивает. — Черт, а я зонт не взял, — говорит на улице кто-то ни черта не понимающий, и Чонгук больно прикусывает губу. Смотрит в затылок усаживающегося в такси Тэхёна и думает, что больше так не может. В свои двадцать три он тоже не может, но почему-то продолжает. Тэхён глядит на него всегда дико, а несет всякий бред по типу: «Хён, ты самый лучший друг». Так же, как нес этот бред в свои пятнадцать. У Чонгука реакция такая же, как и в семнадцать. И он больше не может. Это выходит каким-то полускулежом сквозь крепко стиснутые зубы, Тэхён рядом на полу взволнованно сжимает плечи Чонгука и ни черта не помогает. — Я больше не могу, — это что-то похожее на мольбу. Мольбу не к Тэхёну, а к небесам, наверное. Сделайте что-нибудь, пожалуйста, я с ним не могу, без него не могу, на мир мне все равно, уберите его с шахматной доски. Тэхён жесток, а к себе особенно. С детства был такой. К миру добр, о мире переживает, за Чонгука волнуется, а о себе нет. У него лучше получается все это держать, он — крепкий орешек. Вынужден был научиться с такой-то матерью. Его нежность прорывается в касаниях всегда, но Тэхён и не касается. Чонгук понимает, что тогда точно сорвет крышу. Кому из них — непонятно. — Я так больше не могу, пожалуйста, пусть это прекратится. Тэхён обхватывает его плечи, обнимает и всхлипывает, но молчит. Не отвечает. Сухо гладит по спине ладонями и прислушивается к стуку дождя за стеклом. Чонгук знает — застучит сильнее, и Тэхён уйдет.  — Тэ, пожалуйста. Я не могу-не могу-не могу. Глаза сухие и красные, воспаленные против полных слез, больших и черных Тэхёна. — Я тоже, — тихо признается. И Чонгук испытывает в это мгновение жалость не к себе. Не к своей несчастной любви и горькой доле, он вообще жалость не испытывает, только горько хмурится и гладит дрожащую спину ладонями, ярко ненавидя систему и заводские настройки. Как их сбросить? Он даже, блять, просто прикоснуться нормально не может — молнии за окном снова угрожают разбить стекло, мало им разбитого сердца. Окна не разбиваются, сердце не склеивается, но последнему привычно, оно разбитое валяется на дне души черепками с далеких десяти Тэхёна и двенадцати Чонгука, и сейчас, в его двадцать три, он сидит на кухне, смотрит в потухший экран телефона, на так и не прочитанное сообщение, собирает себя по остатками, собственные ошметки с пола и старается не думать. «Нам не стоит больше видеться, хён.» Может, и не стоит. Эта мысль злая и вымученная, только Чонгук знает, что лучше не станет. Не стало за два года той проклятой рокировки, не станет и сейчас. Ему, вероятно, уже никогда лучше не станет. Тэхён пророс в нем, как те гребаные подснежники, и никакими ботинками их не передавить. Его жалобное «не могу» разбивается о железное «нет выбора», переставляет буквы, удаляет, превращая в долгое и измученное «могу». Оказывается, может. Оказывается, выбора все-таки нет, и сколько бы не мог вместе с ним Тэхён, по отдельности они все-таки могут. Про такое еще говорят «с горем пополам». Только в их случае даже не пополам, а просто «с горем», оно заполоняет, затмевает, топит. Трагедия, катастрофа, бедствие. Чонгук на своей кухне, проводив Тэхёна в последний раз, думает в свои двадцать три, что не может больше, а потом живет-живет-живет, и Чимин вновь его исправляет на «существует». Целый год существует, представляете? Встает по утрам, ходит на работу, чистит зубы, убирается, готовит, даже откладывает на что-то деньги, пьет по пятницам соджу с коллегами, а потом одним утром просыпается, смотрит на дату в тусклом экране телефона и окончательно больше не может. Небо хмурится в это мгновение, Чонгука топит слезами, нежностью и отчаянной ненавистью. К матери Тэхёна, к его классной руководительнице, к шахматам, подсобкам, рокировкам и бурям. И любовью — той, что к Тэхёну. Иногда ему кажется, что он больше ничего на свете и не любил. Возможно, так оно и есть. Семнадцатое декабря, подснежники, двенадцать, четырнадцать и перекошенное лицо матери Тэхёна. Ровно десять лет. Чонгук мог десять лет, а теперь вдруг понимает — не может. Все. Конечная.  Он же просто Тэхёна любит. Любит. Ужасно любит.  — Люблю, — соглашается с собой вслух, и это так легко выходит. Всегда легко выходит, вылетает как пробка из бутылки с шампанским, и то хлещет прямо как и чувства Чонгука. Прямо как и буря за окном. Он вываливается из квартиры под эту бурю, и маленький палисадник у подъезда растет как дерево Тоторо, вверх-вверх, вширь, а на утро снова превратится в росточки. Бредет по улицам, подставляя лицо дождю, лопает горшки с цветами и любит. Боже, как же сильно он любит Тэхёна. Люди косятся на него кто с улыбками, кто с негодованием, прячась под навесами магазинов. У витрин тоже лопаются горшки, а Чонгук любит. Понимает? Ужасно любит. Так сильно любит, что хочется закричать об этом на весь мир. Ему пихают в лицо микрофон какие-то взбудораженные журналисты, глаза слепят вспышками, и ноги уносят от них подальше. Пусть хоть сто репортажей сделают, такое случается. Самые громкие ссоры всегда сопровождаются громом, о чем потом с возбуждением вещают по телевизору, но Чонгуку насрать. Они с Тэхёном не ссорились. Он просто любит. Любит в свои четырнадцать, пятнадцать, шестнадцать, семнадцать, двадцать четыре. Любит до грома молний на небе, до стены дождя, и пусть хоть обснимаются, он все равно Тэхёна любит. Любого любит, и молчать об этом уже нет сил. — Я люблю тебя, — поэтому Чонгук не молчит. Вряд ли Тэхён его слышит. Он слишком далеко, еще на том конце дороги, но Чонгук уже отсюда видит, что за год у того разве что стали длиннее волосы. И все. Это все еще его Тэхён. Его Тэхён, который всегда думает обо всех кроме себя, но сейчас бежит, почти путаясь в ногах, жмурится от дождя, снега, а потом просто влетает в Чонгука. Гром над головами гремит так сильно, что оглушает.  — Я больше не могу, — шепчет сбивчиво в губы, и Чонгук с упоением сцеловывает эти слова. — Да пусть этот мир хоть десять раз обвалится, я больше не хочу не любить тебя. Слезы смешиваются с каплями дождя, плечи под ладонями дрожат, весь Тэхён дрожит, трясется, всхлипывая в поцелуй, и лихорадочно цепляется, жмется ближе. Чонгук в это мгновение думает, что теперь не страшно и умереть. Даже если их просто спалит дотла молния, он погибнет счастливым, влюбленным и любимым. Такая молния бьет в дерево, и то вспыхивает как спичка. Вой пожарных машин вдалеке смешивается с ревом неба. И весь мир уходит на второй план. Не важен он сейчас, этот мир. Не когда у Чонгука под ладонями бьется сердце, сладко, громко, быстро. Губы сцеловывают слезы и всхлипы. Рассудок окончательно теряется где-то между вздохами и поцелуями. Пальцы дрожат, вплетаясь в мокрые волосы на затылке, чтобы еще ближе, теснее, теснее, чем в дурацкой подсобке. Чтобы надышаться уже наконец-то своими чувствами, выплеснуть нежность поцелуями на кожу, размазать трепет судорожными касаниями. Тэхён будто сейчас рассыплется в его руках, будто растворится дымкой сна, и от этого страшно, и от этого Чонгук цепляется еще сильнее, до хруста костей, до побелевших костяшек, до собственного сладкого выдоха, когда Тэхён также крепко стискивает его в ответ. В груди происходит что-то страшное. Не сердце грохочет, а само небо, та самая буря, что обрушивает стену дождя на землю — Чонгук стирает ее с лица Тэхёна вместе со слезами ладонями, цепляется за зрачок, жмется лбом ко лбу и дышит в губы, глотая общий на двоих воздух. — Ты действительно катастрофа, — шепчет, сбиваясь на всхлипы, Тэхён. — Я всегда это знал. И все равно люблю тебя. Ужасно люблю. Всегда любил, разве такое возможно? Вокруг ветер закручивается в вихри, остервенело прорываясь под мокрую рубаху, в чем успел выбежал, и неважно, что зима, совсем даже не холодно. Жарко до удушья, кожа будто горит, Тэхён жмется носом куда-то в шею, роняет туда же слезы, вздрагивая на каждое прикосновение, и цепляется побелевшими пальцами, совсем не боясь грохота над головой. Чонгук его тоже не боится. Ему теперь вообще ничего не страшно. Страшно только разве что проснуться, но если даже он проснется, то не сможет снова, обольет мир дождем и наконец-то поцелует Тэхёна. Впервые за десять лет. Последний истерично смеется, когда сквозь трещину на асфальте пробивается подснежник. — Не плачь, — просит Чонгук. — Ты тоже, — шепотом отвечает Тэхён. Его едва слышно, и приходится читать по губам, но Чонгук предпочитает целовать. Целовать-целовать-целовать, пока не закончится воздух. Стискивать руками, чтобы уже наконец засунуть его в свою грудную клетку, там всегда было ему самое место. Целовать, дышать, касаться, говорить и нарушать все установленные запреты. Утро ненавистного понедельника никогда не было таким сладким. Тэхён никогда не был таким счастливым в его руках, пусть даже со слезами на глазах. Он выравнивает дыхание, продолжая скользить губами по губам, отцепляет побелевшие пальцы, чтобы провести ими по щекам, улыбается, боже, наконец-то нормально улыбается, Чонгук прямо сейчас готов упасть замертво от счастья. Буря в его душе распадается на капли, дрожит молниями и наконец поджимает хвост, размахивает им, рассеивая тучи на небе, и так хорошо-хорошо. Спокойно.  Еще спокойнее становится, когда Тэхён молча кладет голову на плечо Чонгука, принимаясь пальцами выводить что-то непонятное на его спине. — Дождь закончился, — рассеянно. Буря тоже. И молнии. И тучи. Луч солнца скользит по остывшей под холодным дождем коже, и бегут мурашки.  Свет преломляется радугой на все еще хмуро-сером небе, а Тэхён растерянно отклоняется, заглядывая в глаза Чонгука своими заплаканными и черными. Блять, какой же красивый. Главное, чтобы опять буря не началась. — Это что… Значит, мы, — непонимающе хлопает глазами. — Мы могли… Чонгук улыбается. Смеется даже, но смех этот на грани с истерикой и любовью. — Могли, — неверящий выдох. Ладонь растирает по лицу напротив жар, яркий морозный румянец. Они столько всего могли, что от одной мысли снова хочется гневно сотрясать небеса бурей. Кричать на несправедливость, требовать вернуть обратно время, чтобы больше не сдерживаться. Чтобы не бояться утопить весь мир к чертям. Чтобы не бояться взорваться. Рванули же только Тэхён и Чонгук, а мир, как оказалось, выстоял. Долбанная шахматная доска, как же хочется просто перевернуть ее и расставить фигуры заново, чтобы без королевы, без глупых бурь и долгих десяти лет. Чтобы не вжимать свою любовь так глубоко, не стискивать ее, не заковывать в кандалы, лишь бы не вырвалась. Та же все равно бы вырвалась. Вырвалась — и бум, мощным порывом ветра, яростной бурей, грохотом в небесах. Ей просто нужно было на волю, чтобы их бум снес половину деревьев в городе и повыбивал стекла в квартирах. А чего еще можно было ожидать после десяти лет подсобок и касаний вскользь? Чонгук с грустной улыбкой заправляет влажные пряди Тэхёну за уши, и последний жмурится как довольный кот. Выдыхает через рот, ластится. Теперь можно. Им теперь столько всего можно, что бурями не запастись. — Знаешь, как мне нравится тот факт, что ты любишь меня настолько, что готов утопить в дожде весь мир, лишь бы быть рядом со мной? — и даже сладко становится от этого факта. — Надо было наплевать на него раньше, — недовольно выдыхает Тэхён.  Чонгук смеется. Утягивает за собой за ладонь, и сердце так приятно колотится в груди, так хорошо-хорошо. Счастливо. Как никогда прежде. А теперь будет только лучше и лучше.  — Если бы у меня была возможность что-то поменять, я бы оставил все как есть, — тычет пальцем Тэхёну в щеку, и тот морщит нос, жмурясь от солнца. — Если бы в конце мы пришли к тому, к чему пришли сейчас. Какая разница, что было? Главное, что сейчас мы здесь, и я могу спокойно сказать тебе, что люблю тебя. Всегда любил. — Я знаю, — шепотом. Оба знали. Оба боялись. Это нормально, такое случается. В мире вообще столько всего случается, что кому-то их история покажется просто детским лепетом, высосанной из пальца драмой двух невозможных идиотов, но знаете что? Чонгуку плевать. Пусть думают, что хотят. И неважно, какой у них был путь. Неважно, что его можно было сократить, можно было сорваться, не смочь раньше. Главное, что партию Чонгук все-таки выиграл. Забрал своего короля, сверг королеву, переиграл понедельники и усмирил бурю. Ему больше нечего ненавидеть. Остается только любить.  Но это они оба и так прекрасно умеют.