Пой, птичка!

Они оба рождены для золотых клеток, но песня Авантюрина — знамение несчастья, щебетание Зарянки же — величайшее благословение королям и феодалам. Пой всем естеством своим, чтобы пение било в душу. Каждым пером своим мани слушателя… Но главное: пой редко, чтобы им не надоела песня. Каждое правило, лакированное, выписанное в сколах бриллиантов, уничтожено одним взглядом, одним словом, одним согласием. И Зарянка поёт так громко и так отчаянно, как никогда не позволял ей ни один вселенский хит. А Авантюрин внимает, как благодарный слушатель, и дирижирует. Резкие толчки выбивают рваную мелодию. Тонкие пальцы, привыкшие к картам, играют в волосах-струнах не хуже, чем в покер. Пой, птичка, пой. Это ода банальному сюжету любви и ненависти — и всё к себе. — Авантюрин… Много ли имён пела столь сладко первая дива галактики? Это не имеет значения. Глаза Авантюрина сужаются, источая дьявольское очарование, а значит, его имя сейчас — самое громкое. Уж точно громче, чем когда произносящий захлёбывается в крови. Пой. Зарянка изгибается, и её крылышки трепещут в религиозном экстазе, а мозг прошибает новым ударом. Резонанс Гармонии переебёт всю твою душу, но заставит слиться воедино. Омерзительно отрадная вещь. Авантюрин позволяет ресницам лишь немного заградить неоновую радужку: чёрт возьми, Зарянка должна смотреть. И Зарянка смотрит. А в Авантюрине, любой мог бы поклясться, снова не прорастает семя Гармонии. Может ли смертный победить волю Эона? Да плевать. — Ты всегда хотела нести волю Гармонии в иных песнях, не правда ли? — Авантюрин выдыхает в оперённое ушко, а руки бродят по нежной коже, обводят набухшие соски и считывают ток крови. — Да! Да! Не так важно, выбито ли признание толчками, сжатием горящей плоти. Авантюрин и так знает истинный ответ. В затуманенных глазках светится душа, наконец больше неспособная лгать. Нет ничего очевиднее момента откровения. Кажется, что сама Шипе наблюдает за их таинством. Касается призрачно влаги на бёдрах, ощупывает тонкие ключицы, колышет пёрышки. Проверяет свою последовательницу. Наблюдай, Эон. Эта песня — таким как ты, предавшим и покинувшим, но всё равно получающим любовь! Резонанс Гармонии снова бьёт ударной волной, голова кружится, но сознание Авантюрина выдерживает. Оно выдержит больше, столько, сколько нужно, чтобы птичка, запрокидывая голову, сломала шейку. Зарянка — не жертва, она посредник. В том, что задумал Авантюрин, милость Эона необходима, и Шипе ближе всего. Авантюрин ласкает Зарянку, оглаживает, держит на грани. До истины ещё далеко. — Авантюрин! Прошу, сильнее!.. Что может польстить Эону? Песнь вопреки. С мягкого лона рука перемещается на шею, но Зарянка словно только в этом и нуждается. Она отклоняет голову, позволяя неосознанно, интуитивно. А Авантюрин сжимает пальцы так, как никогда не сжимал рукоять пистолета. Волны Гармонии пульсируют одна за другой, но в Авантюрине давно не с чем гармонировать. — Задыхаюсь… — наверное, ей страшно, но даже это она произносит томно, с наслаждением. И Авантюрин, не ослабляя хватки, продолжает то, в чём он так хорош. Смазка стекает на пол, портя ковёр, ногти Зарянки беспомощно дёргаются по столу, пытаясь найти опору, но опоры нет. — Всё хорошо, — Авантюрин шепчет успокаивающе, ведь он давно научился поддерживать так, как никто не поддерживал его, — просто пой, как ты умеешь. Голос Зарянки ломается, становится всё более хриплым. Даже Рыцарь Красоты не нашёл бы теперь в нём ничего прекрасного. Сможет ли она когда-нибудь снова выступать? Плевать. Птичка должна взять самые высокие ноты, даже если после она падёт замертво. Ангельские глазки подёрнуты пеленой, но преданно смотрят на Авантюрина, одобряют каждый толчок, каждое движение пальцами, и Авантюрин не останавливается. — Аван… А… — Зарянка хрипит жалко, но она не должна разочаровывать Эона. Может, ей просто нужно немного помочь. И Авантюрин покровительственно прикрывает глаза, источающие нежный свет, и дарит ей самую любовную свою улыбку. И глаза Зарянки широко распахиваются, и она бьётся в наслаждении с его именем на устах. И оно звучит так чисто, так музыкально, как в этой Вселенной ещё ничего не звучало. Вопреки сдавленному горлу, вопреки замутнённому сознанию свет Гармонии разливается в душах каждого жителя Пенаконии, и Шипе принимает эту песнь. *** Зарянка лежит на столе, и её крылышки дрожат. На шее — метки чужого замысла, чужих умений. Кажется, только сейчас она вновь начала дышать. — Что с тобой сделала жизнь? — спрашивает она. Вопрос словно изливается из расцарапанного горла с огромным трудом. Авантюрин смотрит на Зарянку, но в недавно горящих глазах не отражается её лицо. Блики не играют в радужке. — Извините, госпожа Зарянка, мне пора идти, — он улыбается ласково, натягивая перчатку на руку. — Ты понимаешь суть пения лучше, чем профессора консерваторий... Ещё никто не учил меня такому. — Если судьба сведёт нас вновь, я надеюсь услышать результаты этого урока. Авантюрин покидает номер, подбрасывая монетку вместо прощания, а Шипе беззвучно аплодирует её звону.