Щенки

Все дни в монастыре Инуяша сидел на дереве. Он почти не слезал оттуда, но его никто и не звал — монахи относились к нему настороженно. Мальчишка чувствовал себя таким же чужим, как в доме, где он жил с матерью. Просыпаться больше не хотелось — хотелось только кого-то ждать, но было некого. Поэтому Инуяша просто сидел, глядя на снег и иногда забываясь во сне. Так и прошло несколько безнадёжных, холодных недель в монастыре, а теперь он лежал на жёстком полу пещеры, смертельно устав. Когти сточились о скалы — Инуяша бился несколько часов. Безрезультатно. Его грудь всё ещё беспокойно поднималась, когда камень, закрывавший пещеру, отъехал в сторону, и яркий свет упал на его лицо. Подуло холодом, запахом снега, крови и... Инуяша не поверил, поморщился и не разлепил глаз — только зажмурился посильнее. Упрямо. Ему было всё равно — он решил, что так даже лучше. Лишь бы всё побыстрее произошло. Лишь бы сон действительно был вечным, и ему не пришлось просыпаться. Онгокуки появился внезапно — хватило удара плетью из ёки, чтобы снести демону голову. Только тогда Инуяша вздрогнул и подскочил. Сэссёмару посмотрел на него, ханьо посмотрел на брата. Мокомоко упало на пол пещеры. — Держись.

***

Лихорадка не спадала. Отказ от еды, сон на дереве в снежную погоду, а потом ещё и ночь в холодной пещере — ёки маленького ханьо не хватило, чтобы остаться здоровым. Изредка глаза Инуяши тяжело открывались — он словно проверял, что не остался один. Сэссёмару подкидывал дрова в костёр и кутал его в свой мех. Пахло потом и болезнью — прямо как пахнет в лихорадке от людей. К утру Сэссёмару признал: — Я не знаю, как лечить тебя. Это было сложно — смириться, что ты, сын великого демона-пса, не знаешь известное каждому человеку. Не успел Инуяша вернуться, как уже заставлял Сэссёмару чувствовать себя униженно. — Печень кабана и карпа, — пробормотал мальчишка, затем остановился, чтобы перевести дух и откашляться, продолжил сипло: — печень птицы и корень солодки, душица... — Что это? — прислушался Сэссёмару, всё также глядя в огонь. — Мама... делала отвар. Мама... Инуяша тихо захныкал — видимо, из-за болезни не мог сдержаться. Ещё ни разу он не плакал при брате, упоминая мать. Хотя Сэссёмару знал, что он рыдает, пока купается в ручье один, или уходит «поиграть», а на самом деле сидит за каким-нибудь валуном и давится слезами. Этот щенок до сих пор не понял, какой у Сэссёмару идеальный слух. Инуяша сделал усилие и отвернулся от костра, спрятав лицо в кипенном мехе. — Отвар, значит, — задумчиво повторил Сэссёмару, глядя на подрагивающие плечи мальчишки, а затем — на свои смертельно-острые когти, блестевшие в утреннем свете, как перламутровые ракушки. Он никогда не использовал их, чтобы срезать травы, будто какая-то жрица — демоны вспарывают животы других демонов, а не выкашивают душицу. Тем более, её не найти зимой. Сэссёмару вздохнул. Он сам согласился на это бремя — ответственность тоже на нём. — Скоро вернусь. Уши Инуяши, прижатые к голове, навострились. Забыв, что он прячет слёзы, мальчишка резко обернулся, показав опухшие глаза и нос. — Не уходи... — Я слышу демонов за несколько сотен метров. Тебя — тоже. Последнее — многозначительно. Так, что в глазах мальчишки появилось стыдливое осознание. Сэссёмару поднялся и через секунду — уже летел прочь от поляны с запалённым костром. Нет, он не будет просить ребёнка не плакать, но если Инуяша решит наконец-то взять себя в руки и перестанет убиваться по матери — это будет кстати. В конце концов, Сэссёмару слезинки не проронил, когда узнал о кончине отца. Пусть таким же будет и этот щенок.

***

— Твои когти пахнут душицей. Сэссёмару поглядел на свою руку опять — уже после того, как достал все ингредиенты, свалил их в котёл и напоил тошнотворным отваром ребёнка. Пришлось опуститься до местной деревни — забрать сушёные травы у жрицы. — Это намного лучше, чем кровь.