Щенки

Из-за волнения Сэссёмару промахнулся — его шар перелетел дом старухи. Внутри всё дрожало, будто он замёрз, поэтому пришлось идти пешком. На рукавах всё ещё была слизь и кровь Садзаэ-они — теперь госпожа лежала на пляже, и волны постепенно смывали её тело в море. Лес был тёмен и полон шорохов, но Сэссёмару ничего не видел и ничего не слышал. Глаза его всё ещё были широко раскрыты, но направлены внутрь. На том плече, где обычно лежал отцов мех, теперь лежала голова Инуяши. Понурая голова. Безо всех этих «кхя!», чересчур тихий, чересчур холодный, мальчишка казался ещё меньше, чем был на самом деле. Сэссёмару не выпустил Инуяшу из рук, даже когда они пришли к старухе, и она сказала: — Клади его на татами. Сэссёмару по-дурацки, совсем нетипично — прижал брата к себе ещё крепче. Старуха обошла дайёкая, взглянула в лицо Инуяши, приподняв потную чёлку. — Жив ещё. Ханьо был похож на труп: бескровное лицо, мягкие уши, ватное тело. Дыхание — совсем слабое: каждый вздох — возможно, в последний раз. — Я оставил его здесь, как ты могла… — сверкнул глазами Сэссёмару. — Потом убьёшь меня, а сейчас — клади его на татами, — приказала мико.

***

Около часа Сэссёмару сидел рядом и наблюдал. Когда стало ясно, что Инуяше не помогают зелья, что сердце его прекращает биться, мико опустила глаза и вышла. Она поняла, что для демона эта какая-то новая, непозволительная раньше слабость. Паническая, несмотря на непроницаемое лицо. Только его глаза уже не врали. Старуха молилась под святым деревом, которое росло у входа в её дом. Начался дождь. А-Ун тоскливо заглядывал внутрь, приподняв мордами циновку. Сэссёмару снова взял Инуяшу на руки — ему не верилось, что всё закончится так. Дайёкай сел, откинувшись на стену, и застыл, словно отрешённая статуя. Лишь однажды он осмелился проверить сердце, потому что перестал его ощущать. А потом…