Я тебя любил

В ушах звенело. Я вообще не понимал, что происходит вокруг. В ладонях уместилась голова Вокса, как это уже происходило тысячи и тысячи раз. Пожалуй, я всё ещё безупречно помню габариты старого ящика, и не хуже — новой плазмы. Руки в самом привычном положении из возможных, и это всё, что важно сейчас. А трещина на экране это ничего. Вокси всегда так забавно злится, когда я, его дорогой партнёр, разбиваю стекло. Поменяет. Отключился — тоже ладно. Перегрелся, наверное. Мой палец проводит там, где должен быть рот. Жаль, что пока он сам не пустит, войти внутрь экрана нельзя. А то слишком уж хочется поцеловать, но какое веселье просто так лизать его плоскую башку? А в ушах всё ещё звон. Или лучше назвать это писком? Таким же, как когда телевизор включён, но на нём ничего не играет. Раздражает. А может быть, звук идёт от крошки Вельвет. В демонической форме у неё всегда мерзко скрипят шарниры. Кстати, а почему она сейчас в ней? Что, уже пора смазывать, а Вокс позорно сбежал, притворившись мёртвым? Хотя мне это занятие тоже никогда не нравилось, можно понять. Впрочем... нет, не от неё. Куколка что-то кричит, и это тоже не доходит до ушей. Да что, блять, случилось вообще с моим слухом? Вельвет злобно пинает чьё-то тело, лежащее рядом. С удивлением я понимаю, что всё вокруг в каком-то грязном позолоте, насколько сильнён запах железа. И что из груди Вокса почему-то торчит блестящая белая сталь.

***

Вокс умер. Умер окончательно и бесповоротно, если не существует какой-нибудь херни типа двойного ада, потому что в рай попасть он явно не заслуживает. Валентино в лицо рассмеялся бы тому, кто предположил возможность его смерти ещё хотя бы месяц назад. Но вот он здесь, изо всех щелей слышит ебучее радио и голос Аластора, который вовсю веселится над смертью «миленькой пустышки», потому что телевидение уже как неделю не работает и рассказать о новостях не может. Да что там, электричество не работает. Во тьму погружён почти весь Пентаграмм-сити и большая часть круга Гордыни, потому что слишком, слишком многое было завязано на Воксе. А самое паршивое, что во всей этой ситуации приходится работать. И не просто работать, а пахать, как не в себя, забивая на еду и сон. Потому что добрая треть, а то и больше, их бизнеса, в полумёртвом состоянии, изо всех углов лезут крысы, желающие прибрать к рукам всё утерянное влияние теледемона, а они с Вельвет вообще не знают, что делать. Валентино кажется, что он не успевает вздохнуть между встречей с работниками Вокса, мимолётным, но слишком важным, как и всё вокруг них, разговором с Вельви в коридоре, подписанием очередной бумажки. Думать о чём-то кроме того, как вернуть в ад электричество, он не успевает тем более. Впервые Валентино приходит в себя где-то через месяц, когда его целует подруга. Случись такое в любой другой день, инициатором был бы он сам, а Вельвет ударила бы его по наглой роже. Сейчас им обоим глубоко плевать. Вельв просто пользуется единственным пришедшим в голову способом вывести партнёра из мира грёз в реальный. Валентино просто принимает это и никогда не упоминает. Часов через пять где-то далеко в сознании проскакивает мысль о том, что это был первый его поцелуй за месяц. Ещё через двадцать он впервые за три дня ложится в постель и понимает, что обычно это было место Вокса. Блять. Сначала Валентино вспоминает, насколько круто Вокс целуется несмотря на все свои ограничения. А потом почему-то не думает о сексе. Он помнит, как впервые увидел это нечто с телевизором вместо головы, как они поцапались в первую деловую встречу, как Вокс предложил полноценное сотрудничество, как они устанавливали доверие, как в их жизни появилась новая мелкая Ви, как втроём они смотрели третьесортный фильм и как тепло ощущалась тогда рука Вокса на его бедре. Слишком много всяких «как». В уши возвращается пищание телевизора, а дамба, державшая за собой всю копящуюся тоску, прорывается. Валентино зажимает голову подушкой и мелко дрожит. Пожалуйста, Вокси, не сейчас, не надо. Прошу. Ему нужно поспать хотя бы четыре часа. А завтра снова работать. Ему не нужно думать о том, как не хватает сейчас своего извечного партнёра. Тем более не нужно думать о том, что дело далеко не только в том, что на голову свалилась гора непосильных обязанностей. Дело только в том, что рядом катастрофически не хватает одного конкретного человека. Валентино вскакивает с кровати и начинает кричать, бросаться в уже отвыкшие от такого стены комнаты всем, что попадётся под руку. А усики всё ещё прижаты к голове. Ему сейчас охуеть как больно. Когда он уже думает позвать какую-нибудь шлюху помочь снять стресс, наверняка ведь виноват образовавшийся недотрах, в комнату врывается злая, уставшая и растрёпанная Вельвет, внешний вид которой вообще не спасала её брендовая одежда. Единственное, что спасает Вала от уже чужого крика, потому что спать сейчас, вообще-то, нужно по чёткому расписанию, это слёзы в глазах. Вельвет вздыхает тяжело настолько, насколько это возможно, и на пару минут возвращается в соседнюю комнату за своим телефоном, чтобы можно было и поработать, и успокоить истеричку. Что ж, он держался хорошо, раз впервые сорвался только через месяц. Вместе с холодными мыслями в голове на собственных щеках образуются такие же влажные дорожки, как у Вала. Ей тоже не хватает их телевизора на ножках. За этот месяц имя Вокс потеряло смысл и обезличилось. Как будто бы пару минут повторяешь одно и то же слово и забываешь, что оно значит. На бесконечной веренице документов оно определённо встречалось достаточно часто, чтобы вызвать такой эффект. А сейчас они оба вспомнили, что за этим стоит реальный человек, ушедший из их посмертия всего лишь месяц назад. Душа Вокса рассеялась в аду, став ещё одним глазом на стене где-то рядом с ныне неработающей камерой. Хотелось бы знать, где именно. Заходя в спальню-гостиную снова, она видит, как Валентино лежит на ковре, сжавшись в комочек и обмотавшись крыльями, будто желая вернуться в состояние куколки, которого у него никогда не было. Выглядит жалко. Да и сама не лучше. С кровати Вельвет сбрасывает в сторону Валентино подушки, на которые он никак не реагирует. Зато когда подходит поближе, чтобы расположить их под чужой головой, её саму сгребают в охапку и обнимают всеми шестью конечностями. «Слишком мелкая» — думается Валу. Конечно же, она не сравнится с Воксом, да и он никогда не обнимал его так, стараясь приблизить к себе настолько сильно, будто хочет слиться и стать одним целым. — Я люблю его, я люблю его, я люблю его. Вал неразборчиво шепчет, пищит и всхлипывает. Конечно, любит. Любит уже очень давно, но не понимал этого, пока не стало поздно.