реальный парень

Как так вышло? Как так вышло, что виноват был Макс, а наказывали сейчас Настю? Что это была за странная магия, после совершения которой Настя оказалась крайней? Хотя ладно, это не была странная магия, это был просто последний день в Москве. Завтра Настя уезжала разбираться с увольнением, решать кучу мелких проблем, доводить маму до кондрашки, отбиваться от санитаров из желтого дома и очень надеялась, что через две недели, когда она вернется — Макс никуда не исчезнет и не передумает. Он-то, по крайней мере, кажется, ужасно хотел, чтобы Настя передумала. Чтобы вернулась к нему. Он даже отвез Лизку к бабушке, и пообещал Насте, что сегодняшний день она запомнит надолго. Наверное, кто-то бы счел, что Настя Макса простила слишком быстро, но… Честно говоря, она и прочувствовать его потерю особо не успела. Он пришел слишком быстро, практически мгновенно, все, что успела Настя, так это проплакать один вечер, а ранним утром пятницы Макс и заявился. Сколько поцелуев было сказано, как самозабвенно они трахались — на подоконнике в кухне Артема, на его столе, в его душе и таки да — на его кровати. Темыч ворчал и возмущался, что столько секса в его квартире прошло мимо него, и что надо было остаться и «хоть посмотреть», а Настя лишь хохотала, и пила чай из оранжевой кружки, сидя у Макса на коленях. Было очень укуренно сидеть в одних трусах и Максовой клетчатой рубашке на вышеупомянутых коленях Тарасенко и — на кухне у Темыча. Ну, а кто виноват, что они не успели тогда сбежать до его прихода. Заняты были. Очень заняты. Впрочем, Артем разглядывал Макса и Настю с практически братским умилением, правда, в какой-то момент они и выходили на балкон «покурить», хотя не курили оба… Но вышли, в общем-то, удовлетворенные друг другом, без фингалов и прочей хрени. Сегодня не было никаких лент. Будто грубоватый джут сильнее отражал, как сильно Макс не хочет с Настей расставаться. Так, по крайней мере, сказал сам Макс. Было в процессе обвязки что-то успокаивающее, практически медитативное. Был Макс, спокойный, улыбающийся, и веревка, ложащаяся на тело. Много веревки. Кроме веревки на Насте ничего и не было. И, наверное, это должно было беспокоить, но — Настя вообще простила себе все, что была должна. Они не разговаривали. Сейчас это было не нужно. Сейчас Настя и так была в центре мира Макса, а он говорил ей все, что хотел сказать. Глазами, одними лишь своими жадными глазами, которые он от Насти практически не отводил. Описать узор веревки на теле Настя бы даже не смогла. Она сидела на кровати, на коленях, сведя руки за спиной, перекрестив их там. Запястья вместе держали несколько петель, фиксация была вроде и свободная, но в то же время не очень. Гриву Настиных волос Макс разобрал на пряди, вплел в них кусочки веревок, и, опутав пальцы девушки плотной паутиной веревки — связал с ними волосы. Теперь приходилось чуть запрокидывать голову, хотя Настя все-таки позволяла себе эту слабенькую боль от натянутых прядей. Это было остренько. От прикосновения к телу веревки, шершавой и мягкой, по коже бежали мурашки. И Макс добавлял — то потянет веревку повыше, заставляя её проскользнуть по телу и вызвать новую стайку мурашек от соприкосновения нежной кожи и грубоватого джута. То выкрутит пальцами соски, выбивая из груди Насти слабый стон. То пробежится пальцами по губам — легким, порхающим, дразнящим движением. Тарасенко это обожал. Обожал доводить до точки кипения. Вот хобби у него было, сначала довести до критической границы, когда либо взрыв, либо смерть. Вот и сейчас Настя уже почти горела, удивительно, как не полыхали алым пламенем веревки на её теле. М: Я тебя сфотографирую. Макс даже не спрашивает, Макс ставит в известность. Если это перебор — есть стоп-слово. Но никакой «Зимы» Настя не произносит. Лишь молчит и глядит на Макса с максимально возможным желанием. Даже губу покусывает, чтобы показать, что ей не терпится. Может, сработает? Ну, или хотя бы на фотке она будет выглядеть дерзко. Господи, как вспоминаются мысли, что одолевали Настю в самый первый день, про то, что не очень она и симпатичная, что вряд ли получится — и до того становится удивительно. Вроде ничего не поменялось, но получается же, что не так уж все у неё и запущено, раз вот этот крышесносный мужчина смотрит на Настю как на какую-то супермодель. Ну, ему-то виднее, кто в его вкусе! И как же хорошо, что его виды на Настю имеют такую долгосрочную перспективу. Фотоаппарат щелкает три раза, затем Макс его откладывает. Теперь у него есть на Настю компромат, хотя… В общем и целом пофигу. Фантазия на тему того, что этот Тарасенко, при всей своей ревнивости, поделится этими фотками хоть с кем-то — довольно неверибельна и очень смахивает на мираж. Нет, это было крайне жестокое обращение с умирающими от желания женщинами. Настя уже думать ни о чем не могла, только о сексе с Максом, о члене Макса, о пальцах Макса и прочих его «достопримечательностях». А этот паразит, закончив обвязку бедер, завязав последний узел, достал из своей волшебной тумбочки черное перо, сбегал до кухни за блюдечком со льдом, и продолжал издеваться. Настя не могла видеть его рук, голова все-таки была запрокинута, поэтому категорически не могла представить, где и чем он прикоснется в очередной раз. Прикрыла глаза, сосредоточившись на осязании, можно сказать — добровольно приняла Максову расправу, чтобы сполна ей насладиться. Его пальцы на её груди. Осторожно кружат вокруг сосков, теребят узел, расположившийся в чувствительной ложбинке между грудей. По лопаткам пробегаются пальцы с кусочком льда, ведут вдоль веревок, очерчивая Насте рисунок, заставляя её постанывать от контраста ощущений. Щекотно, и щемит, и крутит внизу живота, хотя, казалось бы — куда сильнее-то. В глазах танцуют солнечные зайчики и мелкие темные мушки. Господи, как же сладко и мучительно, а. Не шевельнуться, не взять его за грудки и уронить на себя — сиди и терпи, терпи, терпи это невыносимое удовольствие, лишь усиливающее внутренний голод Насти по этому несносному мужчине. Перо гуляет по бедрам. Порхает по чувствительной коже всей «зоны бикини», заставляет извиваться, вздрагивать, елозить, тревожить на своем теле — и на бедрах же, все те же веревки, тереться о них сильнее, заводиться еще больше. Губы — суше и горячей, чем пустыня. Когда Макс скользит по ним кусочком льда — Настя инстинктивно тянется к нему, вожделея этой свежести, раз уж облегчения её мукам не завезли, а получает — жаркие губы Макса и его язык, жадный, добирающийся аж до горла. Настю уже даже не желание одолевает, лютая похоть, она нестерпимо хочет, чтобы Макс её сейчас опрокинул на кровать, заставил задрать задницу повыше, уткнуться лицом в простыню, а потом — засадил бы так, чтоб искры полетели во все стороны. Он может. Перо ложится на кровать, у Макса остаются только его руки и лед. Цель — клитор Насти. Кажется, Макс её то ли изучает, то ли дрессирует, потому что то, что он выделывает с этим чувствительным бугорком — не описывается никакой системой. Натирает, теребит, снова трет, а потом заставляет Настю усесться на постель и бесстыже раздвинуть коленки. Все для того лишь, чтобы видеть, как его пальцы с ней играются, а затем мазнуть почти истаявшим кусочком льда по половым губам. Выбить еще один стон. Будто ему их мало. Нет, это уже невозможно терпеть… Н: Макс… Промолчал. Даже лицо не изменилось. Ну да, договаривались же. Н: Ма-астер… М: Готова? Тон будничный, глаза — как две бездонные пропасти. Будто договаривают за Макса, все, что он хотел сказать. Готова ли ты упасть в бездну? Готова ли ты? Пропеклась ли ты? До румяной ли корочки? Готова ли, показать, что ты прекрасно знаешь, что ему нужно? Н: Трахните меня, мастер. исступленно шепчет Настя, добавляя уже от себя, не по оговоренной форме. Н: и пожёстче, пожалуйста. Пожестче, так пожестче — как заказывала, так и получила. Все было как в вожделенной картинке — она стоит на коленях, и впивается зубами в уголок подушки. Руки заломлены чуть выше, слегка болезненно, соски трутся о простыню. А Макс в Настю засаживает: раз, другой третий. И хочется орать, на самом деле, потому что при движениях веревка проскальзывает по коже, и это лишь ускоряет приближение оргазма. Хотя, сейчас на этот оргазм работает все, и жесткие пальцы Макса, стискивающие кожу на её бедрах — особенно. Каждый толчок — феерия. Каждая секунда — полна этой сладкой агонии. Под завязку. И хочется еще-еще-еще. Они с Максом по-прежнему соревнуются, он по-прежнему заставляет Настю кончать раньше себя, и желательно, чтобы к его оргазму она кончила еще разок, но… Но Насте нравится растягивать секунды до того, как лоно сведет этим мучительно сладким спазмом. Её нравится сам процесс, по-прежнему, а с Максом — как ни с кем. Его всегда мало, в нем хочется раствориться, упасть и утонуть дотла, но… Но что поделать — этот паршивец знает свое дело. Он знает, как заставить Настю кайфовать, и редко бывает милосерден, у него как будто план на оргазмы. Ничего, Макс, ничего… И до тебя Настя доберется. Приедет и доберется. Дай только разобраться, как с веревками обращаться. Мысли в голове — все сплошь какие-то односложные, и в основном представляют собой коктейль из междометий. И оргазм, чертов оргазм — все-таки швыряет Настю в густую жаркую черноту, когда нету сил ни на что, лишь на то чтобы дорабатывать, довести до разрядки и Макса, а сегодня это все-таки занимает время. Лишних пятнадцать секунд. Макс дает Насте растечься по кровати, свернуться на ней клубочком, насколько позволяет веревка. А потом снова её целует, неторопливо, влажно, кажется, поставив себе за цель изучить её горло досконально. И от прикосновения его губ будто по венам бежит то ли электрический ток, то ли какая-то магическая энергия. Кажется, и дышать становится слаще, и цвета будто бы становятся ярче от того лишь, как трепетно и со вкусом Макс Настю целует. М: Ты космическая. шепчет он негромко, как будто открывает самый страшный секрет. И у Насти в душе трепещут бабочки, и задевают своими нежными крылышками сердце, будто покрывая его поцелуями. Эй, бармен, повторите этот вечер, и всем шампанского за счет заведения.