Проверка на ненависть

      Я иду по темному коридору университета. Перед самым входом в спорт зал мигает пара лампочек, как в Сайлент Хилл. Время почти шесть. Скоро начнется тренировка. Мне стоит поторопиться, тренер не любит, когда опаздывают. Из-за болезни я и так пропустила много тренировок и сегодня он обещал дать мне двойную нагрузку.       В поисках тренера захожу в спортзал. Он пуст, не считая пары парней, сидящих на скамейке у входа и одного висящего на турнике. Его я узнаю из тысячи. Самодовольная улыбка, взъерошенные волосы и огромное эго, которое рвется наружу. Марк — капитан команды по футболу, эгоист, хам и самовлюбленный идиот. И это далеко не весь послужной список этот напыщенного петуха.       Мы встречаемся взглядами. С его губ пропадает улыбка, брови сдвигаются в одну линию, и он злостно говорит: — Чего тебе, убогая?       Я не хочу отвечать на очередное оскорбление, показываю средний палец и ухожу переодеваться. У меня и без того нет настроения, а теперь оно испорчено окончательно. Без особого энтузиазма я переодеваюсь и подхожу к зеркалу, поправить прическу. — Ну что случилось? — сзади подходит Катя и склонив голову на бок. — Опять Соловьев попил твоей кровушки? — Попил? Он ее допил, всю, до конца. Чертов идиот. Сегодня я, видите ли, убогая, — Катя что-то хочет сказать, но прямо перед раздевалкой раздается свисток. — Договорим потом.       Мы выходим и идем в малый зал, так как в большом идет тренировка «будущих» чемпионов UEFA.       Я занимаюсь отдельно, как обещал тренер, отрабатываю подачи снизу. С каждым новым подходом у меня получается все лучше. Даже настроение стало подниматься. В зале безумно жарко, на моей майке виднеются следы пота, а бутылка из-под воды опустела уже минут пятнадцать назад. Легкие горят огнем, а в горле пересохло. Тренер разрешает выйти, и я едва ли не сбиваю с ног пару девчонок.       В коридоре прохладно, я опираюсь спиной о стену, закрываю глаза и перевожу дыхание. Прекрасное ощущение. — Как устала бедненькая, вы только посмотрите, — открываю глаза и вижу Марка, который самодовольно и демонстративно отпивает из бутылки.       Я отталкиваюсь от стены и направляюсь к нему. Грубо пихаю парня в плечо и отпиваю немного воды из новой бутылки. Сухость мигом проходит, и я наконец могу говорить: — Иди к черту, Соловьев. Не думай, что можешь вечно меня задевать. — Не думаю, я уже это делаю, — он довольно хмыкает и продолжает стоять около меня. — Ты даже никогда толком и ответить не можешь, стоишь, глазами хлопаешь и молча уходишь. Такие убогие как ты, так и поступают, потому что знают, что это правда. Ты не больше, чем посредственность. Девочка отличница, зубрилка, в команду тебя взяли на замену, это ли не смешно.       Я, опустив голову, присаживаюсь на край стола, крутя в руках бутылку с водой. В очередной раз слушаю необоснованные оскорбления. Наша война началась еще в детстве, когда мне было лет двенадцать, а Марку четырнадцать. Я с родителями только переехала в этот город, пошла гулять во двор. Он был первый, с кем я подружилась. И все было хорошо. Марк был очень общительный и открытый. Мы часто задерживалась на площадке, когда вечером все уходили домой. Он много рассказывал о себе и своем увлечении футболом. Часто меня поддерживал, когда было плохо. Мы стали не разлей вода. А потом все рухнула, из-за того, что наш друг Леша пригласил меня погулять, и я согласилась. Это все так банально, но после этого Марк как с цепи сорвался. Каждый день он оскорблял меня и унижал, как прилюдно, так и наедине. Я больше не могла это слушать и пытаться его вразумить, поэтому делала все тоже самое, что и он. В итоге мы стали самыми натуральными врагами. — То, что я тебе уже сказал, эта малая часть. Давай вспомним. Сколько у тебя там было парней? Хм… ой всего один. Убогий Алеша, который сбежал через день. Отчего же, расскажи мне?       Руками я сжимаю бутылку, по щеке потекла слеза об упоминании этой ужасной истории. Леша всего-то поспорил на меня, несмотря на то, что он мне нравился и прекрасно знал об этом. Марк продолжает говорить, но я уже не слушаю. Сквозь пелену подступающих слез я вижу картинки из прошлого, как все смеялись, тыкали пальцами, а Марк стоял в стороне. Тогда он дал понять, что больше мне не помощник. Его ненависть переходит все границы. Я больше не могу так. Вскидываю голову, разворачиваюсь и даю хлесткую пощечину. Марк сразу замолкает и прикладывает ладонь к щеке. — Заткнись. Ты уже заигрался в обиженного жизнью, остановись. Я долго терпела тебя и твои слова. Слишком долго. А тебя все несет из-за твоих подростковых проблем или что у тебя там было? Лучше бы тогда все объяснил, чем мучал меня все эти годы. Я устала от тебя. Оставь меня в покое, — выпалила я на одном дыхании.       Я сама не заметила, как перешла на крик. Договорив, бросилась в зал, чтобы не видеть его удивленного лица или выслушивать дальнейшие оскорбления. Тренировку я продолжаю уже находясь в полной ярости. Не замечаю ничего и никого вокруг. Даже, когда тренер всех отпустил, я продолжаю бить мяч в стену, представляя, как там стоит Марк с его ухмылкой. — Богданова, свободна, дыру в стене пробьешь, — тренер ловит отлетевший мяч и чуть ли силком не выводит меня. — То от нее не допросишься ничего, то стены ломает.       Я вырываю руку и быстрым шагом удаляюсь из зала, хлопнув напоследок дверью. В коридоре тишина, все давно разошлись, на часах, что висят над залом, мигает половина девятого. — Можно тебя на минуту, — во мраке раздевалок раздается тихий голос Марка, но я не останавливаюсь.       Парень подходит сзади, перекидывает через плечо и куда-то несет. Я бью по нему руками и ногами, но он словно и не ощущает. — Пусти меня, я сказала. Не смей меня трогать, идиот тупой, — продолжаю колотить его руками по спине, пока он не поставил меня на ноги. — Чего тебе еще? Придумал что-то новенькое? Долго думаешь, не трать время, ты не оригинален с каждым разом.       Я направляюсь к двери, но парень хватает за руку и притягивает к себе. Удерживает с такой силой, что мне вздохнуть попросту невозможно. Я смотрю в глаза Марка, там огонь, пламя, заставляющее его бояться. Но я больше не такая. Пытаюсь вырваться, но это похоже на брыкание пойманной овечки. Марк делает шаг вперед. Спиной я ощущаю холодную стену, бежать некуда. Мы стоим в полной тишине, которую я прерываю: — Ты что, блин, делаешь?       Это все, что я успеваю сказать, перед тем, как он нагло меня целует. Ответить ему тем же наивысший тупизм. Я смыкаю губы в одну тонкую линию и пытаюсь отпихнуть его от себя. Как он вообще посмел это сделать? Марк зло смотрит на меня и снова натягивает свою ухмылку. Он упирает руки в стену, все так же не давая мне уйти. — Ты хотела, чтобы я тебе все сказал, так получай, — он напрягается и бьет кулаком в паре метров от моей головы. — Я тебе расскажу свои, как ты выразилась, «подростковые» проблемы, — он устало опускает руки и отходит в дальний угол раздевалки. Парень всегда так делал в детстве, когда хотел спрятать свои эмоции, по его мнению проявление чувств — это слабость. — Вспоминай все моменты, где были только я и ты, давай. Вспоминай площадку у дома, школу, подъезд, крышу, те звезды, те шалаши в ближайшем лесу, тот никому не нужный приют для собак. Вспоминай же, — он снова бьет в стену, но сильнее. Я пугаюсь, но подходить не решаюсь. — Как я тебе доверял, как слушал твои девчачьи проблемы, как пытался найти выход, как защищал. Я влюбился в тебе тогда, — на этих словах, сказанных им тише обычного, я закрываю рот рукой, стараясь не выдавать подступивший ком в горле. — Да, а чего ты ожидала, когда мы были вместе неразлучно? Но что в итоге ты сделала? Ты все сломала. Ушла с ним, когда он даже забывал, как тебя зовут. Я знал, что он тебе нравился и мешать было бесполезно. Ты была как в бреду, когда он обратил на тебя внимание. Я пытался тебе сказать про спор, а ты даже слушать ничего не желала. Упертая дура, — Марк резко подошел ко мне, и я снова оказалась в ловушке его рук. Мы смотрели друг другу в глаза. — Я начал делать вид, что ненавижу тебя, пытался забыть, отпустить. Переехал, чтобы тебя дуру не видеть, но ты и сюда пришла. Сначала в коридорах, теперь тренировки. Я влюбился заново, но мою мнимую ненависть было не остановить. Это стало частью меня.       Я нервно хлопаю глазами, прогоняя слезы, смотрю сквозь него, пытаясь осознать, что это не сон. Признание далось всем с трудом. В воздухе повисло напряженное молчание. Марк не отходит, я слышу его тяжелое дыхание на своей макушке. По моим щекам все же катятся первые слезы. Парень громко выдыхает и отходит. — Можешь идти. Дверь на себя открывается, если что, — находиться здесь после такого неловко, так что я фактически срываюсь с места и убегаю к себе в раздевалку.       Я забиваюсь в самый дальний угол и даю волю эмоциям. Его слова кажутся мне бредом, но в тот же момент, в голове всплывают все те моменты о которых он говорил. Соловьев правда заботился обо мне, как никто и никогда после. Неужели мой выбор настолько отпечатался на нем? Марк никогда не был похож на человека, который умеет любить и которому кто-то в жизни нужен. Я не верю в это, нет, он никогда не показывает чувства, он играет со мной. Ведь так, да? Я должна знать. Срываюсь с места и бегу к нему. — Скажи, что ты соврал. Что это все неправда.       Марк начинает злиться, хватает грубо за руку и снова впечатывает в стену. — Богданова, тебе, блять, лечиться нужно. То ты хочешь правды, то она тебя не устраивает. Определись уже, — Соловьев закипает с каждым словом, сжимая мою руку сильнее. — Хочешь еще доказательств, получай.       Он подхватывает меня за ноги и усаживает на стол. Его губы касаются моих, опускаясь к шее. Мягко и нежно, словно он боится. Я теряю дар речи. Хватаюсь за его плечи, стараясь удержаться. По телу пробегают мурашки, и я дергаюсь, когда Марк проводит руками по бедрам забираясь под майку. Кончиками пальцев он проводит по изгибам тела, будто я нечто слишком хрупкое и могу в один момент разбиться на мелкие кусочки. Губами он еще раз касается шеи и заглядывает мне в глаза. Замечаю, как капля пота стекает вниз по его шее. Я замерла в ожидании, но он ничего не делает. Продолжает испытывать взглядом, в котором я вижу сожаление за все то, что он сделал, за все слова, за ту неоправданную грубость. Он не врет и не пытается. Он открылся мне снова. Я не могу себе позволить упустить его еще раз.       Я обнимаю Марка за шею, и сама тянусь к губам, желая быстрее оказаться в плену сладкой неги. Марк сжимает мои бедра, и я поддаюсь вперед, обхватывая торс ногами. Из нежности нас кидает в невероятную страсть. Я зарываюсь руками ему в волосы, натягивая у корней. Марк не отрываясь от губ, одним движением разрывает на мне футболку и дотрагивается до оголенной груди. Чувствую его удивление вперемешку с новой волной возбуждения. — А ты плохая девочка, — ехидно подмечает он.       Он укладывает меня на стол, покрывая поцелуями ключицы. Мой мозг полностью отключается, мир сузился до размеров этого стола и нас на нем. Марк то нежен, то груб. Целует, кусает, сжимает, срывая с моих губ тихие стоны. Парень опускается поцелуями до низа живота и резким движением снимает мои спортивные легинсы. Я предстаю перед ним полностью обнаженная, грудь тяжело вздымается и терпеть я больше не могу. Парень облизывает укушенную мной губу и накрывает меня своим телом. Оно горячее и влажное. С остервенением впиваюсь в его губы и трусь о бугорок у него в шортах, показывая свое нежелание ждать. Марка будто накрыла волна необузданной, годами сидящей в нем страсти. Он без промедления снимает шорты и входит, заставляя меня вскрикнуть и выгнуться дугой. — Ма-арк, — это все, что я могу сказать и то мне далось это с трудом.       Он улыбается и начинает двигаться быстрее. Капли пота падают мне на грудь, я хватаюсь руками за край стола над головой. Смотрю ему в глаза, не желаю упускать ни малейшей эмоцию. Доля секунды, он обхватывает меня за талию, и я оказываюсь сверху. Упираюсь руками ему в грудь и продолжаю начатое. Пряди мокрых волос прилипают к лицу. Марк собирает их в руку и натягивает наматывая на кулак. Я начинаю ускоряться, а Марк кладет одну руку мне на горло, легко его сжимая, заставляя чувствовать совершенно новые ощущения. От такого у меня закатываются глаза, и я приоткрываю рот, куда он засовывает два пальца и командует их посасывать. Вдоволь наигравшись с моим ртом, он шлепает по заднице, говорят много грязных слов, которые возбуждают. Я скольжу руками по его мокрому торсу и откидываюсь назад. Нам осталось немного до финала. Марк придерживает меня за талию и начинает быстро входить. Мои стоны разносятся на всю раздевалку. Я кричу его имя, предвкушая конец, но он останавливается и выходить. — Не сейчас, Марк, пожалуйста, — я едва ли не скулю. Парень тихо смеется, водя пальцами между моих ног, доводя до исступления.       Ногтями впиваюсь ему в кожу на груди, едва ли не рыча от злости. Все же Марк делает то, что я хочу. Он снова входит, ускоряя темп. Я выгибаюсь назад, пара минут, и я с истошным стоном падаю ему на грудь. Марк кончает следом и обвивает талию руками. Мы лежим на столе в мужской раздевалке, пытаясь восстановить дыхание. — Нам нужно уходить, пока никто не пошел проверять тут все, — я неохотно киваю, но не встаю. — Я принесу твои вещи, — он укладывает меня на стол, а сам встает.       Марк быстро переодевается, смотря иногда, как я продолжаю лежать на столе обнаженная. На его лице мелькает ухмылка и он скрывается во мраке. — Одевайся скорее, сторож уже идет.       Более-менее я уже пришла в себя и наспех начинаю натягивать одежду. Марк молча наблюдает за мной, сидя на скамейке. Порванную майку выбрасываю, а остальные вещи скомкано кладу в сумку. Я готова идти, но Соловьев меня снова тормозит. — Рит, скажи, что в этот раз ты останешься со мной? — он припадает головой к моему животу и сжимает в объятиях.       Я медленно перебираю его волосы на макушке и улыбаюсь всей нелепости этой многолетней ситуации. Столько лет ожидания. — Ты не прошел проверку на ненависть. Останусь, Соловьев, останусь, — я приподнимаю его голову и снова целую, чувствую, как внутри расплывается тепло. — А ну пошли вон отсюда.       Сторож резко распахнул дверь. Мы сразу схватили свои вещи и держась за руки рванули в коридор и побежали на выход, пока тот кричал нам вслед все слова, которые выучил за время работы. Пока бежали, в голове всплыл образ маленького Марка, который бежит от деда из соседнего двора, чтобы накормить меня грушей. И это не последнее воспоминание из нашей жизни.