Существует ли Ад

      Субин ненавидит закрывать глаза. До жжения в ослабевшем за последние смены теле; до хруста меж узловатых пальцев, что ужасно хорошо помнят каждое прикосновение; до скрежета зубов в искривленном гримасой рту. Безвозмездно ненавидит и, если честно, совершенно не представляет, как мириться с этой пыткой, крошащей кости. Ему так невероятно больно, что ни на одном языке мира нет слов, чтобы полностью это описать. "Боль" — примерная, но слишком обесценивающая попытка объяснения. Недостаточно точная, поэтому и жалкая. Он бы отдал все, лишь бы организм перестал подводить его после недельных бессонниц, как же это чертовски утомляет. Ну почему он обязан засыпать и видеть вместо снов больную реальность, обухом ударяющую в грудь? Субин действительно задумывается о том, что было бы неплохо превратиться в робота, если он уже им не стал, выдрать из себя сгнивший цветок прошлого и на его месте уже ничего не сажать. Даже не потому, что не хочется, а потому что не получится. Земля мертвая.       Сколько бы дней не прошло, давящее чувство его ни на секунду не покидает, и он возвращается в одно и то же место, в котором потихоньку умирает. Какие же люди все-таки лжецы — "время лечит" говорили они, нагло лгав.       На лицо мягко опускаются пушистые кристаллики снежинок, остужающие волнение, и темноволосый усмехается. Хотя сложно назвать усмешкой эти поломанные губы; он поднимает голову к небу, выдыхая облако пара, и зажмуривается.       — Год уже прошёл...Каждый раз я закрывал на всё глаза, думая, всё пройдёт и это временно. Не прошло. А я до сих пор помню твой вишневый вкус губ и персиковый запах духов.       Парень вздыхает и гонит наваждение, возвращаясь в реальность. На улице холодно, пусто, горько — прямо как у него на душе; неуютный белый пейзаж раздражает глаз. На парковке стоят те же самые машины, что и день, и два дня, и неделю назад, Субин уже выучил их расположение наизусть. Все же в крыле реанимации это естественно — люди здесь понимают, что любая минута может стоить жизни, и парень не исключение.       Он, наконец, достает из смятой пачки очередную сигарету, давно потеряв им счет, и обхватывает фильтр потрескавшимися губами. А разве он когда-то считал? Не помнит. Совсем ничего, словно голову безжалостно выпотрошили — сейчас он живет чувствами, прошлыми касаниями, животрепещущими взглядами. И только лишь одному голосу суждено быть в его памяти вечно, застыв раскаленным железом. Немного хриплый и басистый, часто громкий, но в последнее время непривычно затихший. Нет, Субин вовсе не сошел с ума, как может показаться, ему даже страшно, что этот голос... когда-нибудь совсем замолчит, исчезнет, и он забудет его ровно так же, как и все остальное. И тогда всему придет конец, всему. А допустить этого он не может, ни за что.       Последний раз затянувшись, он решительно тушит окурок, бросая его на асфальт и втаптывая каблуком; закутывается в тонкий белый халат, спешно забегая в больницу. Здесь, как и всегда, собственно говоря, пахнет мерзкой стерильностью; язык немеет. Вновь это белое свечение огромных люминесцентных ламп, заставляющих сморщиться. к свету парню приходится часто привыкать заново — слишком много времени проводит в темноте, которая то ли собирает его воедино, то ли разрушает до конца. Субин пока сам не определился.       Он проходит по знакомым коридорам, заглядывая в некоторые палаты и советуясь с персоналом. В обесцвеченные глаза, утопающие в темных впадинах, ему почти не смотрят, стыдливо опуская взгляд в пол — не выдерживают. Слишком он пронизывающий, колючий, изможденный. У таких как Субин другого быть не может: шарага, подработка и переживания высасывают все силы.       Неподъемные ноги волочат его по заученному пути к палате в самом конце коридора, где мерзкие лампы заведомо выключены. Ручка двери практически не скрипит, впуская его в уже знакомую затемненную обитель. Он сразу проходит к вечно завешенному окну, цепляя занавески и наблюдая за опадающим на землю снегом. Потемневший от влаги асфальт разгорячено впитывал его, не давая покрыть сахарным полотном.       — Мы никогда не были снегом. Им был только ты. В воспоминаниях слышится приглушенный голос любимого.       — Прошу, — Вкрадчиво режет тишину Тэхён, — Не заставляй привязываться к тебе, и сам забудь обо мне. Одиночество уже давно стало привычным, я справлюсь. Субина сдавливает изнутри.       — Я не хочу, чтобы ты справлялся в одиночку, — хрупкую ладонь с тем самым кольцом, опаляет горячее дыхание, когда брюнет прикасается к ней сухими губами, на минуту прикрывая глаза,— Я обязательно спасу тебя, Тэни.       —  Ты не можешь такое обещать, Субин. — красит губы грустная улыбка. Он не отдергивает руку, напротив, второй оглаживает скулу, подбородок, висок.

Хочется кричать.

      — Плевать. — И так отчаянно, так терпко и взволнованно они прижимаются друг к другу, что, кажется, начинают трескаться изнутри. Все существо Субина высекает в граните памяти его голос, лицо, руки, родинки и эфемерные касания. Голова опьяненно кружится.

Хочется кричать еще громче.

      Он заглушает их общий вопль поцелуем, нетерпеливо сминая бутон бледно-розовых губ — у них так мало времени, так мало... до безумия. Ему непременно хочется отдать Тэхёну свое здоровое тело, а самому дуновениями ветра следовать за его ликом. Хоть и вовсе потеряться в лабиринтах своего разума, он уже давно сошел с ума. О, как он желает, чтобы его мальчик свободно дышал, не отравляясь ненавистной опухолью, как бы он хотел подарить свои легкие взамен на чужую жизнь.

Хочется задохнуться.

      Но вместо этого он обнимает Кана, прижимаясь своим лбом к его, и шепчет еле уловимое "я рядом".       Субин ненавидит закрывать глаза. Потому что каждый раз в его голове рождается родной светлый облик его невинного чуда. Чуда, которому, похоже, не суждено остаться с ним.       Брюнет отходит от подоконника и встает на колени возле одиноко стоящей в середине палаты кровати. до него доносится слабое хриплое дыхание, и глаза стекленеют от соленой влаги. Он скован.  Железными цепями, тугими путами, жесткими веревками, скован. Без возможности вздохнуть, скован.       — Пора его отпустить, Субин, — поглощенный мрачными мыслями брюнет не слышал, как вошел коллега. По правде говоря, он не слышит и не видит ничего, кроме лежащего на постели Тэхёна.       Знакомый подбадривающе сжимает чужое плечо, чувствуя как Субина потряхивает всем телом.       — Нет, ни за что, — Баритон не крепок, срывается, затихает, — Я обещал ему.       — Порой не все обещания мы в состоянии выполнить.       Субин не может слушать этот бред. Он подрывается с места, сбрасывает с себя чужую руку и гневно впивается загнанным озверевшим взглядом: — Прекрати! Прекрати.. Я не отступлюсь.       — И что же ты будешь делать? —  Младший коллега не сдается, хочет привести в чувства, уберечь, но уже слишком поздно для этого; он это видит, чувствует в воздухе, — Процент его выживаемости равен пятнадцати. Морфин не способен притупить боль.       Какой бы горькой не была правда, он обязан ее сказать, иначе Чхве просто не выдержит. Его навеки поломает вина.       — Что-нибудь придумаю, — Он отворачивается, хватаясь за кровать, чтобы хоть как-то устоять на ногах от шока.       — Перестань тешить себя надеждами, будет хуже! — Щека Субина горит от пощечины, и он взрывается.       — И как тогда поступить по-твоему?!       — Отпустить, — Неожиданно тихо, но обреченно, — Ты должен его отпустить, чтобы не причинять больше боли.       Коллега уходит, позволяя Субину самому выбирать. Он остается совершенно один, потерянный, ненужный, заброшенный. Кровь останавливает свой бег, и ему кажется, что руки и ноги совсем онемели и перестали его слушаться. Побитым псом он ползет к своей единственной и последней в мире отраде, медленно умирающей без сознания, и чувствует всю свою ничтожность, всю слабость. Субин еле соскребает себя с пола, голова пульсирует, суставы ломаются под давлением, органы размазываются в склизкую кашицу. Он склоняется над Каном, обхватывая осунувшийся овал лица, и срывается: падает на кровать, прижимая неподвижную фигуру к себе и замечает бусины своих слез на впалых щеках.       — И все-таки пусть мы все будем как снег, тогда мы с тобой еще встретимся, — губы к губам. Шепот тонет в безмолвной тишине, и Чхве жмет на кнопку, оглашающую приговор.       Вселенная замирает и перестает расширяться, весь мир сжимается в одну точку, засасывая в себя все живое, оставшееся и недостойное. Субин сам прыгает в нее, теряясь во времени и пространстве, материальном и воображаемом. И закрыв глаза, он погибает вместе с ним, сраженный наповал, разодранный в клочья, истерзанный до костей. За окном начинается снегопад.

Он больше терпеть не может снег.

Существование: 4 / Жизнь: 3