Сияющий бриллиант

Шест — ЛСП Франция, Париж, если вдаваться в подробности. Дневной удушающий зной отошёл в сторону, предоставляя место освобождающей свежести. Мягкий свет луны овевал старинные аристкратичные знания. Город, одетый в бархатный полумрак, наполнен страстью, развратом и секретами. Под покровом ночи скрывались секретные желания, соблазн и непристойные тайны, получавшие разгадку по ночам. Ночью застенчивость исчезла, оставались раскованность и вожделение. Маски сняты. За занавесями, приглашающе задёрнутыми, звучала музыка с привкусом греха. Воздух пропитан духами и табаком. Женщины, одетые в полупрозрачные платья, с алчными глазами и сладкими улыбками, соблазняли прохожих, словно сирены, манившие моряков на смерть. И — самое главное — мужчины поддавались, отдавая себя во власть умелых меркантильных рук. Париж — город порока и греха, а не любви и романтики, как считали многие. Искусство — разврат. Так было заведено в «Мулен Руж». Нет большей радости на Земле, чем быть любимым и любить в «Мулен Руж». Это ночной клуб. Танцевальный зал и бордель, где правила мадемуазель Хван Йеджи. Королевство ночных удовольствий, куда приходили богатые люди, чтобы повеселиться прекрасными созданиями со дна общества. Самой прекрасной из них была юная красавица по имени Шин Юна. Она не была куртизанкой и не продавала свою любовь мужчинам, не подумайте. Звезда кабаре «Мулен Руж». Она закрывала представления кабаре, и только ради неё заведение никогда не пустовало. Все банкноты и купюры — только у её ног. Другим танцовщицам доставались лишь крохи, уж простите и не завидуйте. Её звали Сияющий бриллиант. Это не имя, а символ. Она выходила на сцену и сияла, словно драгоценный камень. Тело, гибкое и тонкое, словно выточенное из белого фарфора, двигалось в такт музыке с плавностью волн Сены. Её танцы — это не просто движение, это целая история, рассказанная через язык тела. Каждое движение — это искра, блеск, который ослеплял и завораживал. Она знала своё дело. Юна — и нежность, и страсть, и непокорность, и тайна, заключённая в одном танце. Во время её выступлений в зале замирало время, имела значение только она. Она ведь искусство, воплощённое в пластике и красоте. Она — неизменный символ блеска и волшебства парижского кабаре «Мулен Руж». Юна красавица. С этим никто не спорил, ей лишь завидовали или ею восхищались. За неё горой стояла охрана кабаре, а перед другими танцовщицами её защищала мадам Ли Черён и сестра Шин Рюджин. «Завидуют, плюй на них. Главное, что ты — сияющий бриллиант. Мадемуазель Хван тебя любит», — говорили ей, но Юна всё равно не ощущала свою ценность. Плотоядные взгляды мужчин для других девушек были комплиментами и знаками внимания. Для Юны же это сплошное унижение, но как жить по-другому, она не понимала. Её мир ограничивался сценой, озарённой ярким светом, и гримёрной. Что такое любовь, Юна не знала. Она знала по наслышке вкус поцелуев, тепло рук на талии, но её сердце оставалось холодным, словно лёд, окутанный блестящей корочкой. Любовь для неё — это понятие из книг и песен, но не реальность. Она — танцовщица, и её искусство — это страсть, которая никогда не превратится в любовь. Ещё она знала, что лучшие друзья девушки, — бриллианты. В таком мире она жила. Для неё существовали лишь бархатные перчатки, жемчужные бусы, пышные юбки и сетчатые чулки. Это всё, что её заботило. Вместе с этим приходилось мириться с плотоядными ухмылками джентльменов-посетителей. За неё порывались платить сотни, тысячи и миллионы. Но мадемуазель Хван её не даст в обиду. Обидит сама, полагала Юна. И не ошибалась. К осуждению Юне не привыкать: в кабаре выступала куча девочек, мечтающих попасть на её место, получить одобрение мадемуазель Хван. Они просто хотели жить, а не выживать. Им не хотелось дарить свою любовь мужчинам каждый вечер и получать за это денег чуть больше, чем от работы официанткой. Спать придётся везде: таков мир. Они просто делали вид, что знали себе цену. Зато к восхищённым взглядам Юна привыкла. Мужчины облюбовали её силуэт, знали каждый её жест и его значение, потому что были завсегдатаями. Любили канкан именно в её исполнении. Горячий, пробирающий до мурашек на спине. Только она так умела. Вкупе с хорошими танцевальными данными и хорошеньким голоском шли ещё пронзительные взгляды. Она понимала, что нужно быть хорошенькой и удобной, чтобы выжить. Как шёлковая — это про неё. Она не противилась и не сопротивлялась, но всё же выставила одно-единственное условие: только танцы, никакого секса. Остальное — пусть. Понимала, что без притворства никуда. — Готова к выступлению? Мадам Черён ворвалась в тесную гримёрную, уставленную вешалками с нарядами для выступлений. Вернее, от одежды там одно только название. Минимум одежды — девиз образов девочек «Мулен Руж». Возле зеркала, что нуждалось в уборке и дезинфекции, было разбросано кучу баночек с косметикой. Румяна, чтобы скрыть бледность. Тёмные тени, чтобы подчеркнуть глаза. Чёрная краска, чтобы подвести и удлинить глаза. Юна знала свой образ идеально. Со временем макияж перестал быть трудностью, и она больше не обращалась к сестре Рюджин за помощью. Но макияж это меньшая из проблем. Слепить маску и не снимать её — это уже сложнее. Притворные улыбки, наигранное восхищение мужчинами. Делать вид, что тебе и правда нравится танцевать полуобнажённой перед ними, — ужасно. Притворство — тонкая ткань из лжи. Притворство — это игра, где ставки высоки, а призы часто оказывались иллюзиями. Это попытка спрятаться от себя и от мира, притвориться тем, кем ты не являешься. Попытка сделать сердце непроницаемым для боли, закрыть глаза от правды, которую так по-детски наивно боялся увидеть. Притворство — это не просто ложь, это искусство обмана самого себя. И Юна в нём хороша. Опыт не отнять. Притворство — это одиночество, запертое в золотой клетке, где свобода — лишь иллюзия. Она смирилась с прутьями клетки и не пыталась пробраться сквозь них, потому что в реальном мире дела ещё хуже. Юна не подготовлена к реальности, так что она свыклась с клеткой. И вот уже маска и не маска вовсе. Она потерялась, где реальность, а где выступление. Проще притворяться на постоянной основе. Не ошибёшься. — Готова, — прошептала Юна. Голос полон воодушевления, но в глазах стояли горькие слёзы. Плакать нельзя, не позволено. Нужно быть удобной и нравиться мужчинам. Подстраиваться. В таком мире люди жили. Юна тоже. Выживала. Черён отступила от двери гримёрной и подошла к Юне возле туалетного столика. Несмотря на статность фигуры, она всё равно казалась Юне мягкой и доброй как мама. Как то, чего она не знала, — родительская любовь. Черён ласково погладила её по голове, даже оставила поцелуй на макушке. Взгляд её всё равно был устремлён в зеркало: она, как и остальные, смотрела наа оболочку, а не в самую суть бездушной души Юны. Любовалась ею, её роскошными красными волосами с золотым блеском на свету, подведёнными глазами и невинным взглядом. Да, она хотела её защитить, как и Рюджин, но, как и остальные, думала о её красоте. «Тебе повезло, что ты родилась красивой и прекрасной». Это рефрен её песни. Красота и очарование — её оружие. Счастливый билет в хорошую жизнь. Юна не чувствовала жизнь и наполняющие её чувства и краски. Она будто была пустым холстом, на котором сохли яркие, но безжизненные краски. Она умела использовать свое прекрасное лицо, как ключ, открывающий любые двери, и её не волновало, что за ними скрывалось. Она просто стремилась и следовала за другими. Она как статуя, совершенная и холодная. Все любовались её красотой, но никто не видел пустоту, которую она скрывала под блестящей поверхностью. И Юна пользовалась этим. В её душе цвела не любовь, а холодная уверенность в своей непобедимости. — Тогда идём покорять сцену. Голос Черён не дрожал. Она думала, что если не показывать своего страха, то он пропадёт. Юне не страшно. Уже нет. Может, в свой первый раз она и растерялась перед толпой мужчин, мечтающих её взять, но сейчас нет. Привыкла. Если красота — её оружие, то им нужно было пользоваться. Поражать. Убивать. Насмерть.

***

Admit It — Erika Tham Занавес взмыл вверх, словно крылья ночной птицы, открывая за собой мир, где реальность теряла свои очертания. Только разврат, только страсть. Сцену озаряли яркие, слепящие огни. Звуки увлекали в бездну чувств. Зрители возбуждённо захлопали, готовые окунуться в мир фантазий, где каждый ощущал себя главным героем этой магической истории. Их сердца благоговейно трепетали. Юна медленно спускалась с потолка на сцену, сидя на качелях. Улыбка, кокетливая и очаровательная, покоилась на её губах. Бархат перчаток ласкал нежную кожу, ещё не знавшую, что такое грубые ухаживания. Сотни мужских взглядов внимали её движениям. Они плотоядно облизывали её губы, попадая в капкан её танцев и пронзительного взгляда. От рутины тошнило, но зато рутина — это просто. Раскачиваясь из стороны в сторону, она резвилась. Делала вид, по крайней мере. На деле же выступления приносили ей ноль удовольствия. В этом спектакле было слишком много фальши и слишком мало истинности. Каждый взгляд, каждое движение — это попытка убедить себя и мир в том, что все идеально, что все красиво. Но за блестящей поверхностью скрывалась пустота, отчаяние, неутоленная жажда истины. Жажда любви. Жажда свободы. Любовь и свобода — понятия связанные для Юны. Ощутишь первое — получишь второе. Юна магнетизировала взглядом лысые головы мужчин и улыбалась. Пустоголовая кукла, думали они. Но красивая. Тоже думали они. Наконец она спустилась на сцену, и качели подтянули обратно к потолку. Всё шло по плану. Каждое движение выучено наизусть и отточено. Она пережила сотни репетиций и знала, что делать даже в непредвиденных ситуациях. Это её жизнь. Юна мастерица своего дела, своего танца, потому что танцевала — и притворялась — тысячи раз. Её жизнь соткана из разочарования, лжи и фальши. Последнее выступление на сегодня — канкан от Сияющего бриллианта. Это взрыв чувств, бурлящий фонтан жизненной силыэто революция, это взрыв свободы, это страстный протест против оков. Это торжество женской красоты и силы в безудержном ритме, в пластике движений и в непокорном блеске глаз. Канкан — это жизнь, которая била ключом, это страсть, которая не знала преград, это волна чувств, увлекающая за собой всех, кто осмелится погрузиться в неистовый вихрь. Это жизнь Юны. Рутина. Энергичный и эротический танец, который критики считали его непристойным, но Юна могла переубедить их. Грация невероятным образом сочеталась с дерзостью, а плавность — с ритмичностью и быстрым темпом. Умелица, говорили же. Била ключом и оглушала музыка, сердце колотилось и отдавалось эхом в ушах. Воздух вибрировал от напряжения. За ней все следили, затаив дыхание. Чем дальше, тем шире улыбалась Юна, покоряя публику ещё больше. Она не куртизанка, она ангел. Сияющий бриллиант. «Она другая, не такая, как все», — говорили про неё. Разумеется, так говорили. Что угодно наплетут, лишь бы она продолжала зажигать на сцене. Выбрасывание руки и ноги, махи головой, прыжки. Быстрый темп, шум и гам. Это всё про канкан. Красота Юны придавала танцу ещё больше очарования. Очередной взмах юбкой — публика ахнула: стало видно чулки, сетчатые и безумно сексуальные, выше колен. Её любимые из коллекции. Все жаждали продолжения, но дальше танцев она никогда не заходила и надеялась, что не придётся. Милого личика хватало. Пока что. Но дальше она не зайдёт — ещё не готова с головой окунуться в болотные топи. Корсет стягивал грудную клетку. Дыхания и так вечно не хватало, а это делало танец в разы тяжелее. Но Юна улыбалась — упрямая притворщица. Просто хотела выжить. Её глаза блестели, и хотелось зажмуриться от палящего по глазам света. Пот градом катился по спине и рукам. Жарко, безумно жарко. Но онаа танцевала и танцевала. И будет она танцевать сотню лет, лишь бы жить, чтобы её не касались мужские грубые ладони. Только взгляды. Это всё, что она могла предложить. Последний взмах юбкой. Аккуратный и рассчитанный, чтобы заметили только чулки. Пусть другие танцовщицы демонстрировали своё нижнее бельё. Юна же не собиралась из откровенности скатываться в пошлость, как этого желала публика. Для другого существовали публичные дома. Взмах ресницами. Конец шоу, расходимся, джентльмены. — Шоу с бриллиантовыми собачками мадемуазель Хван окончено! — на сцене объявилась Чхве Джису, одна из главных в кабаре. Юна была свободна. Наконец — хотя бы временная свобода. — Сияющий бриллиант всё также радует публику, а тем временем джентльмены могут порезвиться с девочками «Мулен Руж». — Продолжения! Хотим продолжения! — ревела публика. Джентльмены были готовы вытрясти из кошельков все банкноты и выложить даже последний франк, чтобы порезвиться с Сияющим бриллиантом. Но нет, она недоступна. Юна не успела покинуть сцену, растерявшись от громыханий публику. Она мельком заметила лишь мадемуазель Хван Йеджи, выходящую из тени на сцену. В её глазах — не ожидание, а власть. Она ходила по сцене, словно лев, осматривая свои владения. В каждом жесте сочилась энергия. Благоговейный шёпот напоминал ей, что она властелин этого мира, где время не имело значения, а чувства становились игрушками в руках судьбы. Йеджи символ соблазна, искушения и бесконечного праздника. Юна встречалась с ней по ночам, где страсть была не более чем искрой, быстро гаснущей. Они сходились, словно мотыльки, влечённые светом соблазна, и растворялись в тёмных комнатах, где царствовала страсть, лишённая души. Ничего нового. Юна привыкла отдаваться в волю Йеджи. Их тела обнимались с жаром, но их сердца оставались холодными и отчужденными. Это был ультиматум мадемуазель. Не хотела спасть с мужчинами — будет спасть с самой главой кабаре. Это были ночные танцы на острие ножа, где каждый шаг приносил острые ощущения, но не счастье. Это была игра, в которой не было победителей, только потерянные души, запутавшиеся в лабиринте телесных удовольствий, не находящие покоя в поисках истинной любви. Боль. Щемящая на сердце боль — всё, что знала Юна, несмотря на удовольствие. Сегодня Йеджи как никогда хладнокровна и божественна. Трость в руках с резной рукояткой, костюм-тройка из лучших дорогих материалов, кошачий разрез глаз и равнодушие на лице. Превосходна. Её публика тоже любила наравне с Сияющим бриллиантом. — Ступай, никого и ничего не бойся, бриллиант, — шепнула едва слышно Йеджи, но Юна всё уловила. Её голос она знала хорошо. Низкий, глубокий, с хрипотцой. Волнующий её сознание. Она с точностью угадывала, что значила та или иная интонация, потому что привыкла гадать над тональностями в ночи. И тем не менее Юна не смогла ступить дальше и вернуться в гримёрку к ожидающей её Черён. Она всегда млела и прирастала к земле при виде Йеджи. В такие моменты она ещё больше себя чувствовала маленькой беспомощной девочкой. Птичка в клетке. Перед лицом голодной львицы. — Ступай, бриллиант. Будь послушной девочкой, я тебя жду в вип-комнате, — кивнула Йеджи. Взгляд её на миг стал угрожающим, но это было лишь предупреждение. Перед птичкой Юной не могла устоять даже львица Йеджи. Йеджи слегка ударила Юну по ногам тростью, вырывая её из оцепенения. Та мигом стушевалась и прошла в гримёрку, чтобы подготовиться к встрече с мадемуазель. Их всё-таки связывали особые отношения. Ей позволялись не только взгляды. Тем временем Йеджи ступила на сцену, чувствуя себя уверенней всех на свете. Она не выступала, лишь тянула за ниточки и мастерски управляла толпой. Кукловод. Все опустили голову вниз, моментально теряя позиции перед равнодушным взглядом Йеджи. То-то же. Скажи она встать им на колени, и они встанут. Все боялись и уважали мадемуазель Хван, управляющую королевством ночных удовольствий. — Напоминаю, что сияющий бриллиант недоступна для развлечений с вами. Она принадлежит мне, и только попробуйте коснуться хоть волоса с её головы. Она под моей защитой, — твёрдо и чётко произнесла Йеджи. Ни один мускул не дрогнул на её лице. Йеджи стояла, опираясь на трость. Конечно, в ней не было необходимости, но она придавала её образу нужной опасности и грозности. А ещё было удобно бить по шее или ногам тех, кто это заслуживал. А заслуживали многие. — Зато девочки «Мулен Руж» готовы вас повеселить. На этом всё. Джису поджала губы и опустила голову вниз, когда мимо неё проходила Йеджи. Правильно сделала. Публика всё ещё благоговейно роптала, переговариваясь о недоступности бриллианта Юны. Её недоступность вкупе с очарованием делали своё дело: о ней мечтали многие, если не все, но плевать на публику и разодетых джентльменов с цилиндрами. Она отталкивала любое прикосновение, словно розы, защищающие свою красоту от грубых рук. Недоступность была магией, которая притягивала и отталкивала одновременно. Её сердце было заперто на семь замков, а ключ к нему был потерян в лабиринте тайны. Юна была как звезда, сияющее в дали ночного неба, но не доступная для касания. Её красота была не для всех, а только для тех, кто умел видеть душу за величием тела. Мадемуазель Хван Йеджи могла лишь думать о предстоящей ночи с Юной. Ей сердце Юны тоже неподвластно, но и Йеджи мечтала не об этом, а о страсти.

***

Eve — Kat Cunning Послышались несмелые шаги, разрувшие напряжённую тишину вип-комнаты. Йеджи усмехнулась. Они с Бриллиантом столько раз встречались по ночам, а она всё ещё оставалась неуверенной в своих действиях. На сцене дерзкая, вызывающая и сексуальная, а в жизни потерянный и застенчивый котёнок. Но ничего страшного, мадемуазель её приласкает. — Ступай уже, — нетерпеливо фыркнула Йеджи. Веер быстро закрыла и держала между сложенными руками, что значило «Я вами огорчена». Юна прошла сквозь красные бархатные шторы и оказалась внутри вип-комнаты. Здесь они встречались чаще всего, потому что Йеджи нравилась атмосфера: красный цвет, бархат, уединённость и интимность. Приглушённый свет создавал ауру таинственности. Тени скользили по телу Юны. Перья в наряде, в котором она совсем недавно выступала, щекотали кожу. Юна — олицетворение сочетания красного и чёрного. И чтобы она не делала, это будет не развратом, а откровенностью. — Сразу танцевать? — пробормотала Юна, голову опустив вниз. Она упрямо смотрела на собственные ступни и одёргивала платье. Всё ещё побаивалась мадемуазель. Да и как тут не вздрагивать, ощущая на себе холодный, пронизывающий взгляд? Казалось, что она смотрела не в глаза, а в самую душу. Мурашки скользнули по спине и рукам. Йеджи была спокойна, но в глазах таилась гроза, готовая разразиться в любой момент. Сердце Юны билось быстрее, словно крылья птицы, запертой в тесной клетке. Она не боялась физически, она боялась власти и способности разрушить всё, что она создала. Во всём виноват благоговейный страх, который парализовал её, хотя ей надо было лишь сильнее усердствовать, чтобы доказать свою ценность, свою необходимость. Её танцы не были просто искусством, они были мольбой, попыткой завоевать благосклонность Йеджи, завоевать право на жизнь в этом тёмном, грязном и отвратительном мире. Юна уже было порывалась подойти к пилону, расположенному в центре комнаты, но Йеджи приложила правой рукой раскрытый веер к левой щеке. Это значило «Нет». Потом она похлопала по свободному месту рядом с ней на диванчике. Юна хорошо разбиралась в языке веера, потому что сама использовала его для некоторых выступлений. — И что мы будем делать? Юна присела на мягкий диванчик, обитый бархатом. Она боялась совершить лишнее движение и лишний вздох, а говорить с Йеджи тем более было страшным. Неправильное слово — и ты уже не сияющий бриллиант, которого обожала публика. — Разговаривать и выпивать, — сказала Йеджи так невинно и небрежно, будто по ночам они занимались всего лишь поэзией и музицированием. — Ты сегодня прекрасно выступила, бриллиант. Юна затаилла дыхание, боясь шелохнуться, чтобы случайно не разрушить волшебный момент. Краска тут же прилила к щекам, стоило откровенной и неприкрытой, но искренней похвале ласково коснуться её ух. Йеджи кидала на неё заинтересованные взгляды, будто смотрела на неё в первый раз, и улыбалась одними уголками губ. Всё равно её улыбка напоминала звериный оскал хищницы. Львица. — Спасибо за ваши слова, мадемуазель. — Такая невинная, — усмехнулась Йеджи, откидываясь на спинку дивана. Губы растянулись в улыбке. — А вот на сцене ты ничего не стесняешься. Йеджи обернула длинные эстетичные пальцы вокруг тонкой ножки бокала, наполненного насыщенно красной жидкости. Охлаждённый бокал заставил её недовольно фыркнуть. Юна знала, к чему готовиться, когда потянулась к флюте, но всё равно вздрогнула от холода. Разгорячённую кожу неприятно закололо, но терпкий вкус «Кир Рояля» подарил наслаждение. Черносмородиновый ликёр, проссеко и лёд как волшебство, сконцентрированное в одном бокале. Каждый глоток ощущался взрывов сладости и терпкости, а ещё — спасением, ведь можно было спастись от диалога за глотком коктейля. Рядом с Йеджи тяжело держать себя в руках и говорить внятно. Юна никак не могла побороть в себе эту дурацкую застенчивость. Интересно, Йеджи в полутьме заметила то, как Юна зарделась от комплимента? Но слова Йеджи действительно многое значили для неё. Это не то же самое, что плотоядные ухмылки мужчин и их извечное «Продолжения требуем!» Йеджи сама по себе особенная. По мнению мужчин, возомнила себя королевой мира, раз владела самым успешным и известным кабаре во Франции. Так ещё и была настолько дерзкой, что носила мужские костюмы. — И правильно делаешь, что не стесняешься. Мужчинам нравятся раскованные девушки, — хмыкнула Йеджи. В глазах, сияющих от блеска бокала, зажжёгся игривый огонек. Время замерло в этой волшебной атмосфере, окутав их нежностью и расслабленносттю. Даже Йеджи понимала, что притворство — необходимость. Природного очарования и ангельской внешности и голоса мало, нужно ещё и интриговать мужчин, привлекать их, даже если это значило, что нужно радоваться их пьяным улыбкам и грубым касаниям. — А вам нравятся раскованные девушки? — оглянулась Юна на мадемуазель Йеджи и тут же столкнулась с заинтересованным взглядом. Йеджи даже вскинула брови от неожиданности вопроса. Юна сама от себя не ожидала такого, но это правда её интересовало. Влияние, «Кир Рояля», пожалуй. Он тёк по венам, заставлял съёживаться и одновременно с этим расслаблял. Тем более вопрос было задан не спроста: если она узнает о предпочтениях Йеджи, то действия Йеджи станут эффективнее. Поощрений будет больше. Жаить будет проще. — Мне нравишься ты, бриллиант, — прошептала Йеджи, и Юна не сдержала улыбки. Вот это действительно было приятно слышать. — А сейчас иди танцуй. Сверкай на пилоне, как недавно сверкала на сцене. Но если до этого за ней наблюдали все, то сейчас смотрела только Йеджи. Впивалась взглядом в её силуэт, мысленно очерчивала контуры и наслаждалась картиной, разворачивающейся перед ней. Хотелось спрятаться и испариться от остроты взглядов, но выхода не было. Нужно танцевать — делать свою работу. Юна поджала губы, вздохнула и прикрыла глаза, собираясь с мыслями. Дышала глубоко, набирая побольше воздуха в грудь, чтобы хватило на весь танец. Тем временем Йеджи поднялась с диванчика и включила музыку. Раздались первые звуки мелодии, и Юна нарочито медленно, чтобы поиграться, двинулась к пилону в центре комнаты. Её движения — плавность. Грация чувствовалась даже в незначительных касаниях пилона. Не нужно было напрягаться и улыбаться, потому что ухмылка сама возникала на лице. От одного осознания, что Йеджи внимала её движениям и облизывала пересохшие губы. О да, от сияющего бриллианта было тяжело оторвать взгляд. Дыхание Йеджи спёрло, когда Юна перешла к более активным действиям. Руками обвивала пилон и сама извивалась. Никакие восточные танцовщицы и красавицы с ней не сравнимы. Она закусывала губы и закатывала глаза, получая удовольствия от одного танца. Эйфория накатывала, мурашки табуном бежали по телу. Выгибалась и обратно сгибалась, руки разводила в стороны, оглаживала нежную кожу бёдер и сводила с ума мадемуазель Йеджи. Юна немного отошла от пилона. Дальше — лучше. Дальше — больше. Она рукой водила по шее, касаясь почти невесомо, но всё ещё касаясь. Ловкие пальцы вели дальше — по острым ключицам к плечам. Юна стащила лямку платья и закусила губы, с вызовом поглядывая на Йеджи. Она знала своё дело. Знала, когда нужно вздохнуть, а когда — взмахнуть ресницами и покорить публику. Но смотреть на то, как Йеджи стискивала бёдра от неимоверно сильного желания, было высшей похвалой. И если она потребует продолжения, Юна с радостью согласится на него. Откинув мешающую прядку красных волос назад, Юна спустила вторую лямку и избавилась от верхней части наряда. Осталась в одном кружевном белье, плотно прилегающем к коже и волнующем сознание Йеджи. Юна прекрасна знала, как та обожала красные кружева, поэтому комплект выбирать было проще простого. Заслужить одобрение в глазах было проще. Дальше Юна избавилась от юбки наряда, чувствуя, как кожа покрывалась мурашками от неожиданно прохладного воздуха. Лично она уже была близка к тому, чтобы расплавиться от собственных горячих действий и пронзительного взгляда Йеджи. Но до фееричного конца оставалось ещё немного. Впрочем, Йеджи уже на грани. Уже на краю пропасти и готова лететь в бездонную пустоту. Юна нагло обводила руками грудь, сжимая её и ощущая быстро затвердевшие соски. Присела на корточки, демонстративно развела ноги в стороны, проводя руками по уже давно влажному нижнему белью. У Йеджи нестерпимо тянуло внизу живота, и она начала ёрзать на диванчике, удивляя саму себя. Чертовка умела распалять. Мадемуазель Хван желала Бриллиант до дрожи в коленях. Тело, словно пламя свечи, озаряло сцену волнами страсти. Каждое движение ощущалось как шёпот соблазна, каждая улыбка — как приглашение в мир чувственных игр. От Юны невозможно оторвать глаз глаза. Сердце Йеджи билось в такт музыки, в душе зарождается желание, а по венам тёк адреналин. Она не может отвернуться, ибо слишком заворожена тем происходящим, и её душа была полна неутолимой жажды. Как и душа Юны. В этом они схожи. Они понимали и чувствовали друг друга. Прежде чем Юна успела вернуться к пилону, чтобы продолжить танец, Йеджи наконец совладала с собой и постучала себя веером по ногу сбоку. «Следуй за мной». Юна знала, что последует дальше, но не боялась. Ей даже нравилось проводить ночи с Йеджи под покровом красного бархата и приглушённого света. Йеджи никогда не перегибала палку и не требовала с неё сверхъестественного. С ней и правда можно было получить удовольствие, несмотря на то, что приоритетом оставалось наслаждение Йеджи. Love me to death — Nikki Idol Музыка продолжала играть, но песня сменилась на другую. Более ритмичную и быструю, потому что ждать не хотела ни одна, ни другая. Юна сглотнула, вздохнула и вернула соблазнительную ухмылку на лицо, потому что нравилось Йеджи. Хотя она и так нравилась. Она же Сияющий бриллиант, любимый всеми. Остальные пусть подавятся завистью. Юна подошла к Йеджи, на этот раз не растягивая момент, и наклонилась к ней. Ловкие нежные пальцы Йеджи оказались на подбородке Юны. Властные касания заставили вздохнуть. Горячие пальцы на подбородке душили ошеломительными ощущениями. Зрительный контакт на полминуты, и дальше их обеих накрыла страсть и необузданное желание. Йеджи впилась своими губами в губы Юны, завлекая её в горячий, влажный поцелуй, от которого подкосились коленки. — Иди ко мне, бриллиант. Горячий шёпот, блестящие глаза, спёртое дыхание и слабость в коленях. Йеджи сводила с ума одним голосом с сексуальной хрипотцой. Сердце ухнуло вниз, не выдерживая напряжения. Не дожидаясь активных действия от Юны, Йеджи потянула её на себя и разместила на своих коленях. Ткань костюма была тонкой, так что она чувствовала влажное бельё той. Губы тут же растянулись в развязной усмешке. — Ты… творишь со мной ужасные вещи, — ахнув, прохрипела Йеджи, не сдержавшись, когда Юна поёрзала на её коленях, устраиваясь поудобнее. Пережить эту ночь будет тяжело, учитывая, как сердце стремительно выбивалось из рёберной клетке. — Всего лишь свожу с ума, — отозвалась Юна, опаляя кожу горячим дыханием и посылая по ней электрические заряды. Потом заправила выбившуюся прядку из причёски за ухо. — Вам же нравится? — Не представляешь, насколько. Невинная девочка исчезла, я вижу. — Это ваше влияние, мадемуазель. Йеджи довольно усмехнулась. Такая дерзость позволялась только Юне, её Сияющему бриллианту. Она сделала сложное дело и превратила её в красавицу, любимую публикой. Огранка бриллианта — её рук дело. А огранка влияла на красоту камня больше, чем остальные факторы. Поэтому только ей было позволено резвиться с Юной. К остальным она ревновала свой бриллиант. Но это всё равно не любовь. Лишь собственничество. Лишь желание не давать другим свое. «Моё-моё-моё» — «Твоё-твоё-твоё. Но почему я танцую не только для тебя?» — «Потому что мир жесток, а наши сердца любовь не связывает. Увы, бриллиант». Юна несдержанно припала к шее Йеджи, усыпая её горячими поцелуями. Слегка прикусывала нежную кожу, потом зализывала места укусов, оставляя влажные дорожки. Кожа горела от нетерпеливых, но льстящих ласк. Йеджи откинула голову назад, давая больше места для работы Юны. Ох, чёрт, она хороша. И с каждым разом всё лучше и лучше. Их ночи снова наполнены танцами и алкоголем, судородными вздохами и страстью. — Ты прекрасна, Бриллиант, ты в курсе? — прошептала Йеджи, когда Юна снова играючи укусила её за плечо. Вопрос остался без ответа: они слишком заняты для задушевной беседы. Юна лишь простонала, когда цепкие пальцы Йеджи оказались на её талии. Слегка царапала кожу — опасная львица всё же. Она точно не собиралась ни с кем делиться своим бриллиантом. Одной рукой сжимала бедро, нащупывая застёжки чулок и удерживая Юна рядом с собой, другой — талию. Потом Йеджи переключилась на подтянутый живот, ноготком проходясь от ложбинки между грудями по прессу до кружев нижнего белья. — Мучаете? — усмехнулась Юна. От касаний Йеджи сносило голову и сил, и выдержки не хватало, чтобы продолжить осыпать её поцелуями. В этом моменте не было слов, не было мыслей, было лишь физическое удовольствие и ощущение полного слияния с даже не родным человеком. И в этом ощущении сносило голову совершенно необратимо. — Конечно, — в своей невозмутимой манере отозвалась Йеджи, с удовлетворением наблюдая за тем, как Юна ёрзала на её коленях. Йеджи убрала пальцы с живота, переключаясь на грудь Юны, тоже нуждающуюся в ласке. Ловко и быстро она расстегнула застёжку и избавилась от бюстгальтера. Конечно, дорогое красное кружево — предел мечтаний, но сейчас это абсолютно лишняя преграда. Йеджи одну ладонь переложила на поясницу, заставляя Юну выгнуться ещё сильнее, а другой сжала грудь. — Чёрт… Пара действий — и Юне уже хорошо. Впрочем, одного взгляда мадемуазель было достаточно. В нём было что-то магнетизирующее и таинственное, заставляющее беспрекословно поклоняться. Йеджи вобрала сосок в рот. Когда зубы чуть сжались на соске, прикусывая его, Юна вздрогнула. Её руки цеплялись за чужие плечи Шин, потому что своих сил, чтобы держаться и сдерживаться, не хватало. Юна тихонько застонала, когда Йеджи не то что не прекратила действия, а продолжила с удвоенной силой. — Тебе нравится, что я делаю? — вдруг спросила Йеджи, хотя прекрасно знала, какую бурную реакцию вызывала у Юны. Знала, как та млела перед ней. Знала, как та сейчас ёрзала на её коленях, как ужаленная змея. — Ответь, бриллиант. И я продолжу. В этом моменте не было места стыду или сомнениям. Только ощущение свободы, ощущение власти над собственным телом и над всем миром. Это откровенное удовольствие, не скрываемое от себя и от мира. Удовольствие, которое заполняло каждую пору существования. Это не просто секс, это танец, в котором Юна хороша, это было торжество свободы и закоаанности одновременно. Это было нечто такое истинное и неповторимое, что словами его не передать. — Разумеется, мадемуазель, — на выдохе. Дыхание спёрто, грудь тяжело вздымалась и опускалась, но Юна ответила и даже уважительно обратилась к Йеджи, как её учила мадам Черён и сестра Рюджин. Послушных девочек любили. Йеджи удовлетворённо кивнула, и её пальцы вернулись на место. От поджарого живота она провела линию вниз, доходя до влажного белья. — Так сильно меня хочешь, — усмехнулась Йеджи, заставляя Юну покраснеть пуще прежнего. Щеки и так давным-давно горели, стоило ей только перешагнуть порог вип-комнаты. — Значит, получай, Бриллиант. «Бриллиант» устами Йеджи — восхитительно. Лучше всякой мелодии на свете. Йеджи стянула с Юны последний элемент белья, и та теперь оказалась полностью обнажённой перед мадемуазель. Никакой возвышенности чувств, лишь разврат. От пронизывающего взгляда захотелось спрятаться, но Йеджи вздохнула и убрала ладони, которыми Юна попыталась прикрыться, напоминая о том, что она — сияющий бриллиант и она прекрасна. — А чулки? — Чулки оставим, — ухмыльнулась Йеджи. — Так более вызывающе, согласись. Юна кивнула, соглашаясь, и вернулась на колени Йеджи. Ладони легли на ягодицы, а ногти вились в нежную кожу. Любое касание вызывало сотни и тысячи мурашек, пробегающих табуном по всему телу. Сердце колотилось быстро-быстро, отдаваясь эхом в ушах, и оно остановится сразу же, стоит Йеджи перейти к более активным действиям. Но пока что львица хотела поиграться. Она выводила руками непонятные узоры по внутренней стороне бедра, то опускаясь до колен, то поднимаясь обратно к влажной промежности, уже давно сочащейся смазкой. Юна снова ёрзала и недовольно мычала не в силах сдерживаться. Йеджи тоже знала своё дело и знала на отлично. Полное погружение в чувства, которых они обе были лишены. — Знаешь, Бриллиант, мне нравится твой голос, — почти ровно, без придыхания отозвалась Йеджи. Юна завидовала её выдержке и стойкости. Публика тоже любила её ангельский голосок, высокий и нежный. — Если ты будешь громкой для меня, то я… — А если услышат? — Плевать на них. Есть только мы и ты, верно, бриллиант? — Йеджи схватила её за подбородок, заставляя держать зрительный контакт. Рядом с мадемуазель не нужно смущаться и строить из себя невинной. — Так ты выполнишь мою просьбу? Иллюзия выбора. Разумеется, выбора не было. Существовал только положительный ответ, если хотелось оставаться в ряду любимиц мадемуазель. Сердце затрепетало, сходя с ума от нахлынувшего урагана чувств. Поэтому Юна послушно кивнула, устраиваясь на чужих коленях поудобнее. — Ты моя, Бриллиант. Стальные нотки в голосе. Это возбуждало. Крышу снесло окончательно, стоило Йеджи наконец коснуться её. Вальяжная ухмылка воцарилась на лице, а вот Юне не до смеха: хотелось большего и как можно быстрее, но с ней игрались. Сначала аккуратные осторожные касания, потом она наконец ввела палец до конца, продолжая массировать клитор. И всё, что ощущала Юна, — страсть, разворачивающуюся между ними. Страсть – это вулкан, дремлющий глубоко внутри, и ждущий момента, чтобы извергнуть лаву чувств. Это буря, что сметает все на своем пути, оставляя за собой лишь шторм эмоций. Это огонь, пожирающий разум и тело, оставляя лишь пепел желания. Страсть – это голодный зверь, жаждущий насыщения. Он не выбирает, он не просит, он требует. Он грызет душу, питаясь ее жаждой, ее жаром. Это самое настоящее безумие и одержимость. Это полет в бездну, где нет ни дна, ни границ. Страсть может быть разрушительной, но и созидательной. Она может порождать боль, но и нести невероятное счастье. В случае Юны всегда получался первый вариант. Счастье — свобода — недоступно ей. — Я… я… — Нравится, да? Юна не думала, насколько самовлюблённо и самоуверенно звучала Йеджи, потому что сорвалась на стоны. Чертовски сильно хотелось большего. Медленный темп убивал её, настолько, что она мысленно проклинала Йеджи. Она начала сама подмахивать бёдрами, насаживаясь. Какая же она… нуждающаяся. Чем не куртизанка? А говорила, что просто танцовщица. — Нет-нет, бриллиант, так нечестно, — ухмыльнулась Йеджи, придерживая её за талию и не давая насаживаться на палец. — Я устанавливаю правила. Я главная. Но, так уж и быть, пойду тебе на встречу. Йеджи добавила ещё один палец, хоть темп и оставила прежним. Юна сглотнула и сжала пальцы внутри себя. Горячее дыхание опаляло кожу. Испарина выступила на лбу. Больше ни о чём и ни о ком, кроме Йеджи, она не могла думать. Ни одной разумной или хотя бы не непристойный мысли в голове не имелось. О, Юна, наверняка, сходила с ума. — Сможешь быть ещё громче? Йеджи не спрашивала. Её слова всегда звучали как утверждения и приказы. Стонала Юна мелодично и сладко, голос сочетался с играющей музыкой. В знак благодарности Йеджи потихоньку начала увеличивать темп, быстро доводя Юну до истомы. Внутри всё пульсировало и тянуло. — Молодец, бриллиант. Похвала из уст Йеджи. Надо же. Юна и вправду её заслужила. — Быстрее, — надорвано шептала она. — Глубже. Йеджи лишь усмехнулась, свободной рукой играясь с её грудью и сжимая. Последнее резкое движение, и она заставила Юну кончить. Хлюпающие звуки от толчков стихли. С удовлетворённым видом она вытащила пальцы, перепачканные смазкой, и заставила Юну покраснеть и смущённо спрятать голову, уткнувшись в плечо Йеджи. — Не смущайся, бриллиант. Ты получила удовольствие, — интонации ласковые-преласковые. Нежность даже переходила в приторность, но слышать всё равно было приятно. Хотя щёки ещё долго будут гореть. — А теперь моя очередь получать удовольствие, ты согласна? — Согласна. Другого ответа быть не могло. Love You Again — PLAZA Песня сменилась на другую. Сексуальное напряжение между ними повышалось с каждой секундой. Слова уже давно стали излишни. Чувства, только они имели значение и наполняли их ночь красками. Юна пересеклась с лисьим холодным взглядом Йеджи, и все её силы ушли на то, чтобы не отвернуться. Эти глаза ещё долго будут преследовать её во снах. Эротических так точно. — Вот и хорошо, раз мы пришли к согласию, — ухмыльнулась Йеджи. Она поднялась с диванчика, обитого красным бархатом, чтобы стянуть с себя сначала пиджак и закинуть его на спинку, потом избавиться от жилета и рубашки. Надо же, она тоже в кружеве, только не в красном, а чёрном. А ведь чёрный подходил ей идеально. Это пустота, которая поглощала всё, что попадает в её объятия. Это бездна, в которой растворялись формы и исчезали границы. Юна тоже исчезала в Йеджи. — Нравится, что видишь? И снова лисья ухмылка на губах. Юне определённо нравилось, что она видела. Так и хотелось подойти к ней вплотную, чтобы ощутить жар тела, гладить нежную кожу, может, снова укусить за плечо, потому что она игривая кошечка этой ночью. Сияющий бриллиант. Позволялось ей больше, чем другим, но можно было касаться мадемуазель Богиню? — Ты сегодня была хорошей и послушной, — будто угадав мысли Юны, сказала Йеджи. — Разрешаю коснуться меня. Поможешь с застёжкой? Йеджи развернулась к ней спиной, что говорило о многом. Она не считала её врагом, способным ударить ножом в спину. Уже хорошо. Йеджи убрала волосы со спины и перекинула их на перёд, давая Юне больше пространства для манёвра. Дыхание спёрло, когда Юна приблизилась к Йеджи. Она прекрасна. Публика бы её тоже любила. Руки дрожали, а жесты в воздухе казались слишком размазанными и неаккуратными. Пока Юна разбиралась с застёжкой бюстгальтера, Йеджи уже растёгивала кожаный ремень на брюках. Потом она избавилась и от брюк, и от нижнего белья. Плевать на бережное отношение и цену вещей, она всё равно откинула их в сторону, то ли к пилону, то ли ближе к входу. Могла себе это позволить. Она же свободна и богата, хоть и любовь ей тоже неподвластна, как и всем танцовщицам кабаре. И сияющий бриллиант Юну она тоже могла себе позволить. Йеджи молча вернулась на диванчик, устраиваясь удобнее, и похлопала себя по коленям. Бархатная обивка ласкала нежную разгорячённую кожу. Юна понимала, что нужно будет сделать, чтобы мадемуазель понравилось. Не зря же они провели так много ночей вместе. — Поработаешь своим языком, бриллиант? Юна кивнула и, сглотнув вязкую слюну, опустилась на колени перед Йеджи. Руки уместила на острых коленках, цепляясь и держась за них. Заметила пляшущие огоньки в глазах Йеджи и больше не медлила. Развела ноги в стороны и сделала первое движение на пробу. Потом языком прошлась по всей промежности, собирая всю влагу. Даже в приглушённом свете видно, насколько влажной, мокрой была та. А ещё — податливой. Остановилась на клиторе, обводя его по кругу. Чем дальше — тем больше удовольствия. Не зря же это место называли королевством ночных удовольствий. А мадемуазель Йеджи была в нём королевой. Она не сводила бёдра от неловкости, ни в коем случае. Наслаждение да и только. Юркий язычок надавил на клитор, смазано двинулся ниже, и ноги задрожали. С уст Йеджи сорвался первый стон. — Продолжай. Хрипло, прерывисто дышала Йеджи. Юна усмехнулась, радуясь, что смогла угодить ей и вызвать у неё такую реакцию. Впрочем, Юна сама постанывала, лаская чувствительную точку. В скором времени стоны Йеджи перешли в тихий скулёж, говорящий о призрачном доверии, потому что Юна была хороша в своём деле. В этом не было никаких сомнений. Йеджи приподнимала бёдра, заходясь в стонах, когда Юна языком наконец проникла внутрь. Она ощущала, как внизу живота ныло, а тело начинало приятно расслабляться, она была близка к разрядке. Юна же продолжала, впиваясь пальцами в острые коленки. То погружала кончик в сочащееся смазкой нутро, то языком проходилась по складкам. Йеджи от умелых действий юркого языка тихо выругалась, выгибаясь в пояснице. — Давай, бриллиант, ещё чуть-чуть. Действительно чуть-чуть. Стоило Юне сделать пару движений языком, пару щекочущих касаний на внутренней стороне бедра, и Йеджи протяжно застонала и обмякла на диванчике. Юна поднялась с колен и, отряхнув их, присела рядом с Йеджи. Канкан — ЛСП Мадемуазель Йеджи главная в кабаре, а Сияющий бриллиант Юна всего лишь танцовщица. Влияние она имела, но всего крохи. Их не связывала любовь, поэтому после жаркого секса Йеджи не прижмёт её к себе поближе, не поцелует в висок, не угостит красным вином из хрустальных бокалов. Максимум, что она сделает, это затащит её в постель и укутает дорогими шёлковыми простынями. Они как две реки, текущие рядом, но по-разному. Одна была могущественной и величественной, а другая скромной и медленной. Между ними не было любви, и их реки не сплетались воедино, а растекались в совершено разные стороны, когда ночь проходила иисменчлось утром. Их взгляды встречались, но любовная искра не разгоралась. Их слова звучали пусто, как эхо в пещере. Они делили воздух на двоих, но даже не были близки. Их сердца были закрыты, как две двери, от которых утеряны ключи. Они даже не пытались открыться друг другу, ведь за дверями ничего не было. Только пустота, холод и тишина. Юна не имела свободы, а Йеджи слишком любила свою, чтобы делиться ею с Юной. Они просто существовали рядом, как две параллельные прямые, что никогда не пересекутся. Йеджи не скажет «Давай ты будешь выступать только для меня» и не спасёт её от плотоядных ухмылок мужчин, потому что всё-таки это приносило ей деньги, как бы она не ревновала бриллиант. Используя язык веера, она может сказать «Делай, как я хочу», «Ты мой идеал», «Мои мысли всегда с тобой», а Юна. лжет ответить «Я приду», «Я готова следовать за вами» и «Я буду исполнять твои желания». В этом и заключались все их взаимоотношения. «Мулен Руж» это не про любовь, романтику, а про искусство обнажения. Про разврат, похоть и порок. — Ты была особенна хороша сегодня, бриллиант. На этом всё. Шоу окончено. Судя по твоему лицу, тебе нужен ключ Мне он ни к чему, когда я уйду — а я уйду, потому что Рядом со мной ты становишься птичкой в ловушке Лучше лети на зов Мулен Руж