Наше солнечное поле

      Урарака обхватила пальцами поперечину старой изгороди, проверяя ее на прочность. Серая, исщербленная ливнем времени древесина была расцвечена фейерверками лишайников – желтыми, как лимонад, и пастельно-красными. Удостоверившись в том, что балка выдержит, девушка оперлась на нее обеими руками. Приказала себе расслабиться. Но туфельки, уже запачканные глиной и приставшим сеном, продолжали шуршать по траве, выбивая мелкую чечетку. На этом поле, среди ромашек, клевера и ярких лютиков, все началось. Печально, до сдавленности в груди печально, что здесь все и закончится.       Знакомая фигурка, такая маленькая из-за расстояния, прошла по дорожке из белого гравия и свернула к ней. У Урараки сердце ушло в пятки, спрашивая по-заячьи, нельзя ли там и остаться? Вздохнув, девушка опустила глаза.       Она набрела на них с Деку-куном больше двенадцати лет назад, когда собирала соцветия для заварки. Мама с папой ссорились, и ей так хотелось, чтобы они перестали кричать друг на друга... Единственное, что маленькая Очако-чан знала наверняка: раньше у папы была работа, после которой он улыбался за цветочным чаем – а мама не говорила про него плохие слова и не плакала. Быть может, пар, вившийся над чашкой, смог бы вернуть все это? Девочка набила полные карманы колючих фиолетовых горшочков. Соцветия сыпались из ее неловко сжатых рук, но это совсем не страшно, ведь еще несколько цепких шариков застряли в волосах – всегда можно достать оттуда...       В любом случае, ноги уже отказывались держать ее, и Очако повалилась в тень от большого дерева, как раз у забытой изгороди. И увидела веснушчатого, кудрявого ровесника – и свою будущую подругу.       Она как раз наконец подошла поближе, такая домашняя в своем клубнично-алом платьице, простом, как завтрак. Урарака приподняла брови. Приветствие застыло на онемевших вдруг губах: на миг, всего на миг ей показалось, что, может, Тога и впрямь лучше для него. «В конце концов, ведь это я сбежала...» – Сердце девушки оледенело, захлестнутое волной отчаяния. Одернув новомодную городскую юбку из плотной, узорчатой ткани, Урарака понадеялась, что ветер с родного поля хоть как-то вытравит аромат духов, показавшийся ей теперь чужим, развратным. Тога в этом платьице казалась духом, сутью беззаботного прошлого. Лучи заходящего солнца просвечивали алую ткань, как настоящую клубнику. Очерчивали плечики под ней. Волосы подруги в честь торжественного случая оказались уложены в большие завитки, напоминавшие булочки с корицей. Цвета поднявшегося теста, они сияли в лучах вечера, будто коронованные домашним медом. Урараке стало стыдно за свой нью-йоркский боб и салонную отдушку...       Сколько она помнила, Тога всегда была ближе к Деку. Во всем первая. Поначалу она даже заслоняла от Очако мальчика, но его ласковые слова, его открытая улыбка тянули к себе. Успокаивали. Именно тогда, показывая им чертополох, девочка поняла: даже если не получится вернуть мир маме с папой, ее попытка уже чье-то лицо да осветила... «Хочу всем улыбку!..» – решила она про себя и поделилась с Деку-куном репьями. У того в карманах было полно всякой интересной всячины, так что в итоге колючие цветы оказались в его кудрях. А потом и у Тоги. Глядя на Деку-куна, та тоже разулыбалась – широко, немного страшно, но Очако уже захлебывалась рассказами, вопросами, и впереди ей рисовались дни без одиночества.       «Но вот я сбежала, – подумала Урарака, не в силах поднять глаза на подругу, – а ты... ты всегда жила только здесь». Тога подошла вплотную и остановилась. Молчание затягивалось. Поняв, что бремя свалено на нее, Урарака глубоко вдохнула. Гладкие каштановые волосы защекотали щеки, и взгляды подруг наконец-то встретились.       Очако помнила все эти двенадцать лет. Каждый день календаря, проведенный с Деку и Тогой. Их походы вдоль ручьев и приставшие к волосам паутинки. Игры на пахучем чердаке: солнце лилось сквозь щели, а по доскам катались мраморные шарики. Помнила их кучи-малы и попытки Тоги укусить ее. Грузовичок с мороженым и прятки от Каччана. Кукурузу на полях мистера Ямады. Воду со льдом. Чистое счастье.       – Ну, привет, – сказала наконец подруга, и Урарака съежилась, как будто та сейчас ударит по щеке. Но Тога всего лишь добавила: – Столичная краля! – а затем знакомо рассмеялась от уха до уха. – Шучу, шучу. Я думала, ты не приедешь...       – Я тоже.       В блеске ее янтарных глаз и вечном лихорадочном румянце Урарака прочла совсем другие, поздние воспоминания:       Тот раз, когда Деку-кун, натягивавший рубашку после купания в ручье, впервые вогнал Очако в краску. Она застыла, сидя в тени прибрежной ивушки, и мармеладки прилипли к ее судорожно сжатым пальцам. Бежать, бежать! Очако уносилась прочь, а колкий сахар на подушечках лип к полыхавшим щекам, как будто прикосновение к ним плавило. Конец объятиям с Деку! Они больше не смогут держаться за руки, ей не прильнуть к нему, когда на сердце пасмурно и грустно. И не затормошить!       А позже, плетя венки, она взглянула на Тогу и поняла, что та все знает. И чувствует все то же самое! Голова закружилась, луговая трава ушла из-под ног, ведь теперь их беззаботному смеху и доверительному шепоту тоже пришел конец! Взгляд Тоги стал снова, как в начале – тяжелым, змеиным и чужим-чужим. С тех пор она все чаще вновь оказывалась между ней и Деку. «А может, – подумала Очако, – я просто стала это замечать?»       Они отчаянно улыбались парню. Смеялись его шуткам, но не только потому, что нравилось – лишь бы поймать взгляд в ответ! Взгляд, завораживающий, словно молчание леса, игра солнечных лучей на листве. Веснушки Деку, его волшебно-тонкие брови, его кудряшки, мягкие, как мох... Ломающийся голос и игра мышц, закаленных подработкой на поле мистера Ямады – все это стало сводить с ума, являться им во снах. Очако видела по глазам: Тога разделяла каждую подобную мысль. И... это сердило. Дыхание учащалось, губы сжимались до холода, боли. Вот только подруга не рыдала по ночам в подушку – это чувствовалось сердцем.       Солнце уже таяло на сковородке горизонта, легкие облака поднимались, как пар над яичницей, самой большой во вселенной. Неудивительно, что все цикады мира взялись обеспечить звуковым сопровождением готовку июльской ночи!       Урарака с Тогой сидели на старой изгороди, и между ними, совсем как раньше, было чуть меньше ладони. Блестящие нейлоновые отвороты городского платья едва не рвали тонкий газ.       – Как жаль, что у тебя не сложилось в городе! – совершенно искренне вздыхала подруга.       Урарака насупилась: «Еще бы. Ведь иначе меня бы здесь не было...» Она помнила тот день, как вчерашний...       – Я еду в Нью-Йорк, – объявила Очако, сосредоточенно расставляя заказик на подносе.       Вокруг них привычно шумела придорожная забегаловка. Посетителей оказалось чуть больше обычного, кто-то даже пришел с детьми. Девушка не хотела, чтобы ее признание совпало по времени со сменой пластинки в музыкальном автомате, но слова сами слетели с языка. Не осталось сил больше таить все в секрете!       Тога обернулась так резко, что Очако на нее покосилась. Подруга сияла. Ее брови, тонкие, как кинжалы, возбужденно вскинулись, на румяном лице расцвела пугающая улыбка.       – Да ну? Когда? Я та-ак рада! – привалившись плечом к кафельной стене, Тога сощурилась, подобно довольной кошке: – За тебя, за тебя, конечно же. А ты рассказала Изуку?       – Нет... – Надо, надо было, наверное, соврать, но она не сумела. Ее сердце ныло.       «Деку-кун так сосредоточен на ферме, – уговаривала себя Очако. – Ему не до нас... О, Боже мой, я думаю, что понимаю!.. Я бы на его месте тоже заботилась о мамином хозяйстве в первейшую очередь». Об... отношениях сейчас не могло быть и речи. «Это нормально. Многие женятся и к тридцати, – твердила девушка перед зеркалом, заглядывая в свои заплаканные глаза. – Мне... мне тоже нужно думать о родителях. Кем бы я была, если бы не помогла им?» На стене в ее комнатке висела картинка, вырезанная из цветного журнала – белоснежный пляж и гавайские вулканы со склонами зелеными, как радужки Деку.       Но сейчас она вновь оказалась здесь. Среди родных сердцу ромашек и птичьих трелей. Лицом к лицу с подругой, соперницей... Урараке некуда было деваться от ее взгляда. Поправив пальцем выбившуюся прядь волос, Тога спросила:       – Надолго к нам? Думаю, твоим маме с папой будет так приятно тебя снова увидеть.       «И Деку тоже», – нежной болью в груди отозвалась мысль, горячая, как закат. В воздухе уже плавало серебро первой прохлады, так что щеки у Урараки вспыхнули совсем уж обжигающе.       – Я знаю, чего бы тебе хотелось! – продолжила Тога все с той же улыбкой.       Сердце отчаянно сжалось и вновь попросило разрешения спрятаться где-то в пятках. «Конечно, знаешь!» – Девушка легонько, дрожаще сжала кулачки. Ответов. В первую очередь бы хотелось получить пару-тройку ответов. Почему, позвонив Деку-куну, она услышала на другом конце провода этот лисий голос?       – Заглянем в забегаловку Фэтгама, – как ни в чем не бывало болтала ногами Тога, – и закажем тоник со льдом, как раньше! С дороги самое то! Ну, что скажешь?       «Нет. Вода со льдом, – мысленно поправила ее Урарака. – В доме мамы Мидории... Вот, что я помню. И чего хочу. И ты это знаешь!..» Все чувства, должно быть, отразились на ее круглом лице. Так ей и сказали в одной студии: слишком круглое! «И видны все истинные эмоции!» А она еще мечтала, что станет актрисой. О, Боже! Что Деку-кун, годам к тридцати, вдруг увидит ее на экране, и наконец осознает...       «Он не остановил!.. Он и правда, и правда пока что не любит меня!» – рыдала она ночью перед отъездом, лежа на чемодане. Ведь стоило Очако сказать любимому, что ее ждет Нью-Йорк, и тот как-то сник, отступил на шаг. Покивал, побормотал под нос самому себе, как, бывало, любил делать в детстве. А потом крепко-крепко обнял ее – так внезапно! Так непрошено!.. Впервые со дня у ручья Очако почувствовала родное прикосновение. Нет, много больше того. Объятие между взрослыми. Биение сердца в его груди!       Но юноша отпустил ее так же быстро, как и прикоснулся. Она ощутила одну-единственную капельку, скатившуюся под воротник на затылке, но решила, что это, наверное, просто пот. Ну, от волнения.       – У-урарака-сан, я... я желаю тебе всей удачи! – выпалил Деку, ее Деку-кун, и на лице его уже горела обнадеживающая улыбка. Та самая, что когда-то перевернула весь ее мир. И Очако сделала то, что должна была.       Тога поднялась с балки, отряхнула подол платья. Затем протянула руку Урараке. Ладонь у подруги была горячей и мягкой, и, приняв эту символическую поддержку, девушка на миг вновь оказалась там, где уже не было одиночества и еще не начались муки сердца. В мире беззаботных смешков, смородины в сахаре, венков из колосьев. Беготни по полям. Но потом что-то твердое, словно льдинка, охолодило ее пальцы. Вернуло в реальность, как неожиданная птичья трель.       – Я провожу тебя до дома, – настойчиво предложила Тога.       «Далековато». – У Урараки застыли губы. Сколько она себя помнила, они жили на разных концах грунтовки, делившей пополам бесконечное зеленое поле. И точкой соприкосновения всегда служил домик мамы Мидории.       Она так и хотела сказать подруге. Задать вопрос, который ее беспокоил. Как раз в это мгновение Тога вновь поправила прядку, только другою рукой – и Урарака заметила.       Тонкий серебряный ободок на ее безымянном пальце.       – А-а... П-пойдем. – Она опять оказалась одна, с репьями в волосах, на том ромашковом поле. Цветочные стебли стали огромными, почти до неба.       Очако падала куда-то, беспомощно суча ножками, и ее жалкий крик – «Мама-а, папа-а!..» – проваливался вместе с нею.       Но улыбка! Улыбка Деку-куна дарила ей крылья. В тот день она заигралась со своими новыми друзьями до темноты, а когда пришла в дом, родители кричали на нее, а не друг на друга. Спустя десять лет она принесла первые деньги, аванс от Фэтгама – и встретили ее лишь объятия. И шепот: «Мы так гордимся тобой, Очако!»       Она знала, что ей скажут мама с папой. Но сначала Урарака хотела бы увидеть Деку-куна. Вернуть ему объятие и слезу, которые он подарил. Конечно же, ему будет больно. Очень больно увидеть ее спустя долгий срок. Особенно когда на пальце Тоги поблескивает серебряное колечко... Но сердце чувствовало, что так нужно. Ведь что бы Деку-кун ни чувствовал, ей он обязательно улыбнется.       А его улыбка – начало нового.