Самозванец

      «Будь как Генри… Но лучше», — такое простое и в то же время трудновыполнимое наставление, которое Д.Д.Д. дал ему в первый день, когда его только взяли на эту работу. Разумеется, даже с учётом сферы его деятельности, было довольно просто быть лучше Генри — достаточно было иметь голову на плечах и зачатки критического мышления в ней — но, будем честны, даже так дела складывались у новенького консьержа достаточно паршиво. Ведь, чтобы превзойти пресловутого Генри, нужно было оставаться в живых хотя бы месяц. Такими темпами у него вряд ли получится продержаться хотя бы до конца этой смены, но на самом деле это была целиком и полностью его вина. В конце концов, никто не просил его сближаться с «двойниками», особенно таким… интимным способом.       Если коротко и без прикрас, то за наличие пульсирующего горячего члена прямиком в его заднице — или что, чёрт возьми, этим существам могло заменять его — был ответственным не кто иной, как он сам. Чисто технически, подобным тварям не нужно было размножаться, потому у них отсутствовала какая либо репродуктивная система. Неизвестно, из каких уголков тьмы они вообще выползали, отпочковывались, что ли, там… но факт оставался фактом: приходили они в этот мир исключительно для того, чтобы утолить свой безумный голод. Так почему же в нём сейчас находилось то, что несомненно было мужским пенисом? Ну, просто один конкретно взятый монстр превзошёл всех своих сородичей в мимикрировании интимных частей человеческого тела. Откуда эта идея у него вообще в голове взялась — оставалось только гадать.       А думать сейчас не то что не хотелось, но к тому же было и чертовски сложно. Ведь тому, кто мог менять форму, не составит никакого труда делать изменения непосредственно в процессе, не покидая его нутра. Потому, помимо отточенных толчков и головки, трущейся прямо об его уже припухшую простату, приходилось терпеть и постоянные изменения в размерах органа, находящегося внутри него.       Как он вообще опустился до такого? Ответ был достаточно прост: он просто слишком любил мужчин с уставшим лицом и щенячьими глазами. Один из таких как раз совсем недавно отказал ему, когда он, набравшись смелости, попытался пригласить его на свидание. Конечно же, ему было грустно. Понятное дело, ему было обидно. А ещё, совсем немного, — его слишком давно не трахали. И разве можно винить одинокого консьержа в том, что ему захотелось компании и человеческого — тут, конечно, можно поспорить, но всё же — тепла? Именно потому, вычислив в одном из обычных жильцов пытавшегося пробраться в здание доппельгангера, он, поддавшись своим импульсивным желаниям и обидам на всех и вся, осознанно нажал на зелёную кнопку «впустить», выжидающе смотря на заподозрившее неладное существо.       Не поверив своему счастью, двойник поначалу даже не спешил заходить, чтобы тут же на радостях побежать пожирать ни в чём не повинных постояльцев. И, откровенно говоря, его слишком уж сильно хотелось стукнуть за такой внезапный проблеск осознанности, но, увы, полная изоляция будки консьержа от остального мира в целях безопасности не позволяла ему сделать даже этого. Примерно так новенький и ощущал себя в последнее время: навечно изолированным от социума. Даже ведь не с кем поболтать, не то что пригласить на чай, не обязательно даже с интригующим продолжением! А хотелось, хотелось до чёртиков. Он же не уродом каким-то был и не дурачком патологическим, в конце-то концов. Нормальный, симпатичный парень. По крайней мере, хотелось верить в это.       — В чём твоя проблема? Иди уже! — не выдержав, он подгоняет тварь, шипя на неё ничуть не хуже ядовитой змеи, чтобы та поскорей ушла и не мозолила ему глаза своей рожей. — Хочешь жрать? Иди жри, только будь добр, не стой над душой. И так все достали.       — Ты… странный, — не обратив внимания на его всплеск эмоций, существо склоняется над полупрозрачным замызганным окошком, разглядывая его с долей любопытства. На самом деле, если всматриваться, оно достаточно хорошо перевоплотилось в одного из соседей. Исаак Гаусс, кажется? Всё, что его выдало — это неправильно написанная фамилия в документах, с одной буквой «с». Даже ни одной неверной родинки. На удивление умная тварь. Но недостаточно, чтобы воспользоваться данным ей шансом. — Правда консьерж?       — Ну точно не из ваших, — он раздражённо закатывает глаза. Кем ему ещё быть, как не бдящим хранителем замков? Вот он: сидел и бдел, уже неизвестно сколько. Просто надоело. — Может, и странный. Никто не без греха, — безразлично пожимает плечами он и отмахивается от не менее странного существа. Не хочет брать, пока дают? Прекрасно. В любом случае, не его проблемы.       Двойник даже бровью не ведёт, когда замок издаёт повторный писк и щелчок, закрывая ранее гостеприимно отпертую специально для него дверь. Лишь смотрит, словно кот на мышку, что пусть и была за стеклом, но всё равно заперта, и ей некуда было деться. Отчасти так и было, но в любом случае преимущество было на стороне человека. Один звонок в Д.Д.Д., и никакого надоедливого мимика тут и в помине не станет.       — Впервые вижу человека, который хочет впустить меня уже после того, как заметил неладное. Что с тобой не так? — двойник приникает ещё ближе к стеклу, снова с таким выражением лица, словно рассматривал диковинное животное в зоопарке. Ну, или кусок мяса за витриной. Ассоциаций много можно найти. Что примечательно: стекло от этого совсем не запотело, пусть существо и находилось к нему впритык. По всей видимости, такие, как он, просто не дышали. Точнее, оно. Да, так будет правильнее. Не могло же существо, что меняет облик по настроению, иметь пол априори. Гендер, разве что? В любом случае, спрашивать, кем эта тварь себя идентифицирует, было бессмысленно. Только голову себе ломать.       — А с тобой что? — без энтузиазма огрызается вахтёр. Не было у него настроения разбираться с этой безмозглой, надоедливой тварью. Настроение было просто упиться вдрызг и мариноваться себе тихонько в собственном ничтожестве.       К сожалению, он всё ещё был на рабочем месте, так что не мог приступить к исполнению прямо сейчас. Нет, ему придётся ждать, пока окончатся рабочие часы, все твари расползутся по норам, только тогда он сможет и дальше проводить свои вечера да ночи за бессмысленным просмотром сериалов про любовь. Ведь где сейчас найти такое, в реальном мире? Он попытался, но, увы, его отшили. Конец истории. Романтики не осталось совершенно никакой. Вариантов попросту не было.       Потихоньку накатывала безнадёга. Затем, тем не менее, немного обдумав своё положение… он всё же поднял взгляд на существо перед собой.       — Так… ты можешь воплотить кого угодно? Без ограничений?       Не то с насмешкой, не то с изумлением в глазах, тварь растянула рот в зубастой ухмылке. Эти клыки, в отличие от человеческих, были куда более длинными и острыми, и он мог поклясться, что буквально секунду назад их там не было. Вот же сволочь сверхъестественная.       — Выпендриваешься? — пусть зрелище перед ним и было слегка тревожным, но за время работы здесь он многое успел повидать. Пустые глазницы, зашитые рты, дыры в черепе, выпирающий мозг — всё это было его ежедневной рутиной и давно перестало вызывать страх. Ну, как давно? Недельку назад так точно.       — Разумеется. Это моя природа, — на удивление, улыбка двойника стала лишь шире, на грани возможностей человеческого тела. Стало ли в ней ещё больше зубов? Вполне возможно.       — Твоя природа — жрать всё, что видишь, — без капли стеснения сказал он твари в лицо. В конце концов, на правду не обижаются. — Но вернёмся к делу. Можешь стать, скажем, другим жильцом? Или только на этого учился?       И всё же, была одна вещь, которая заставила его удивиться — это существо было заметно умнее других. Даже поддерживало конструктивный диалог вполне свободно, а не повторяло услышанные ранее фразы или отдельно взятые звуки. Либо они могли эволюционировать, и человечеству вскоре придётся напрячься, либо ему достался какой-то экспериментально улучшенный экземпляр.       — Нужен кто-то конкретный? — пока он был в своих мыслях, доппельгангер уже успел вырастить себе новую пару глаз. Его поведение в очередной раз доказывало, что изменения не давались ему с трудом и он мог менять форму сколько угодно, пока не надоест. Либо пока не надоест консьержу. Но он знал, как это исправить. Так сказать, перенаправить энергию этого чудища в более мирное русло. Чай попить, в конце-то концов. Кто знает, может, его даже не сожрут.       Короче. Сейчас, или никогда.       — Фрэнсис. Фрэнсис Моссес, — на выдохе сказал он, неосознанно опустив голос до интимного шёпота. Осадок после недавнего отказа всё ещё ныл в груди, вызывая чудовищную тоску и раздражение от всего подряд. Такое состояние было хуже любой прожорливой твари, так как пожирало не снаружи, а изнутри. И ему, честно сказать, надоело терпеть к себе такое отношение от всех подряд.       — Мне это ни о чём не говорит, человек. Как он выглядит? — голос двойника скопировал его собственный, точно так же став вкрадчивее и тише, пока его голова повернулась слегка вбок… и дальше, за пределы возможностей любого тела. Всё это время его глаза не отрывались от него ни на миг. Зрелище не из самых приятных, зато в кои-то веки он завладел чьим-то вниманием, можно ведь хоть это за победу засчитать? Пусть его и рассматривали скорее в качестве сытного обеда. Но один «голод» вполне мог сойти за другой, правда? Нужно лишь немного фантазии, а дальше не трудно додумать.       Само по себе было невероятным, что эта особь действительно шла на контакт. Он не был каким-то специалистом-исследователем двойников, но ранее никогда подобного не наблюдал. По большому счёту никто не знал, что делали ребята из Д.Д.Д. с этими существами после поимки. Нельзя было исключать и того, что их дрессировали и отправляли работать на правительство. Но, опять же, это было совершенно не его дело. Чересчур любопытные на этой работе обычно не задерживались.       Будь как Генри. Но не проеби, будь добр, свою жалкую жизнь.       Потому, вновь задвинув здравый смысл в самый далёкий уголок своего сознания, он потянулся к папке с персональной информацией жителей третьего этажа. Достав единственную фотографию из подпапки «квартира номер два», он прислонил её к стеклу на уровне глаз доппельгангера. Точнее, более естественно расположенной пары. Тот, проявляя неожиданную заинтересованность, вновь прильнул к грязному окошку, сощурив поочерёдно каждую пару глаз, которых незаметно для него снова прибавилось. И как он умудряется каждый раз пропускать, как тот творит свои фокусы? Увидеть бы хоть разочек. Любопытно же.       — Мило, — комментирует он, проводя длинным языком по острым зубам. Его губы истончились, практически прекратив существование, а рот внезапно занял большую часть лица, словно он был каким-то нарисованным злодеем из паршивого анимационного мультика. — Твой друг?       Вахтёр фыркает, вспоминая их с Фрэнсисом «замечательные» отношения. В самом деле, единственный способ намекнуть о своих тёплых чувствах, который он ещё не пробовал — это выйти к нему в коридор голым и встать под дверью, крича на весь дом про то, как он хочет, чтобы его трахнули. Все остальные, более социально приемлемые методы, не работали. К примеру, он предлагает ему зайти как-нибудь в гости, попить чай или кофе — Моссес отказывает, говоря, что у него много дел. Он приглашает его в кинотеатр на одну из новейших лент — он снова отказывает, говоря, что предпочитает провести вечер дома. Он хочет угостить его печеньем, сделанным сквозь кровь, пот и едва не сгоревшие занавески — Фрэнсис говорит, что не ест сладко-молочно-мучное! И как можно быть таким неприступным, холодным ханжой? На каждого дракона найдётся своя баллиста — так он раньше думал и утешал себя. Но как же эти тщетные, жалкие попытки надоели, чёрт его дери.       Он знал, что молочник был взрослым мужчиной, у него, возможно, был ребёнок-подросток и развалившийся брак за плечами, но чтобы быть настолько одиноким? Честное слово, он никогда не слышал, чтобы у кого-то из жителей были дружеские отношения с Фрэнсисом. Он лишь работал допоздна — по всей видимости, лично уезжал на ферму доить коров каждый божий день, утром и вечером, потому как у него не было иных идей, как работа молочника могла занимать столько времени — и возвращался домой помятый, такой уставший на вид, что складывалось впечатление, будто бутылки с молоком он хранил непосредственно в мешках под своими очаровательными щенячьими глазами. Делало ли это его менее привлекательным? Конечно же нет, но боги, как же сложно было к нему подступиться.       — Почти, — уклончиво отвечает он, возвращая своё внимание к их странному диалогу и мысленно предполагая, что существо вряд ли вообще что-то понимает в людских взаимоотношениях. Откуда ему подобное знать, верно? — Но это разве важно? — вахтёр мотнул головой, отгоняя от неё лишние мысли.       У него перед очами тут крайне опасный, к тому же вдобавок зубастый субъект, а он вдруг решил включать логику. Не время, ещё не время, свои отвратительные жизненные решения он осмыслит как-нибудь потом, если доживет вдруг.       — Так можешь или нет? Не беси и отвечай скорее, пока я на тебя чистильщиков не вызвал, — для наглядности он тычет рукой в телефон, по которому мог в любой момент набрать нужную комбинацию цифр и позвонить специально обученным людям.       Угроза, конечно, не была лучшим способом коммуникации, но это буквально был его единственный козырь, ладно? Можно же ведь хоть иногда воспользоваться, так сказать, служебным положением. Главное, чтобы после таких фокусов ему голову не отгрызли, а так, он уверен, всё будет нормально.       Шейпшифтер поднимает руки в подобном жесте, как обычно сдаются преступники, пойманные с поличным, и насмешливо усмехается. Ну вот, началось. Прожорливая безмозглая тварь — и та над ним смеётся. Ну что за день-то сегодня такой!       — Что смешного? — в ответ ему всё так же улыбаются и качают головой, имитируя противные смешки. — Слушай, я ведь не шучу. Начальство мне доплачивает за каждую пойманную зубастую хрень, как ты, так что в твоих же интересах со мной нормально говорить и не паясничать.       Существо выгибает бровь, смотря на него щёлками утончившихся глаз. Может быть, это был интерес, а может его просто забавляли слова глупого людишки. В любом случае, эти постоянные показушные метаморфозы уже начинали действовать ему на нервы. И что, так сложно ответить? Неужели оно враз потеряло все свои способности формировать мысли, хоть сколько-то отличительные от базовой «наебать и скушать»?       — И тогда, может быть, я дам тебе спокойно уйти и не вызову Д.Д.Д. по твою душу, если она у тебя вообще есть, — на счёт этого были некоторые сомнения, но он решил опустить этот нюанс для сохранности своего же ментального равновесия. — Может, в следующий раз повезёт и кого-нибудь сожрёшь, новый консьерж же точно не будет таким сговорчивым, как я тут с тобой панькаюсь.       Возможно, в его голосе даже проскочила надежда на крохотную долю понимания, но вряд ли мимик это заметил, слишком занятый, витая в каких-то своих облаках, в которых у него перед глазами сидела отчего-то внезапно заговорившая с ним аппетитная мясная вырезка. Ещё и распиналась про какие-то глупые сделки. Правда похоже на начало анекдота?       — Ну так что, лады? — предпринял он последнюю попытку добиться от существа ответа.       Его, того самого ответа, не было чересчур долго, тишина растягивалась так же, как и шея уже давным-давно изуродованного играми с внешним видом двойника Исаака Гаусса. В какой-то момент кости щёлкают, и голова изворачивается под таким углом, что отделившиеся от неё позвонки заметно выпирают из-под кожи, и консьерж удручённо роняет собственную голову на рабочий стол, пряча лицо в ладонях и тяжело вздыхая.       И на что он надеялся, разговаривая с этим полудурком? Он ведь знал, что все доппельгангеры поголовно мудаки и монстры, так почему же думал, что этот будет другим?       — Ладненько, — внезапно говорит тварь на удивление сговорчиво, всё ещё чуть приглушённо из-за преграды толстого стекла.       — А? — вахтёр глупо переспрашивает, отдирая башню от стола и всматриваясь в полностью нормальное лицо «соседа». Всё ещё двойника, конечно, но на этот раз, пока человек был занят хандрой, оно скопировало другого жильца.       Оно скопировало Фрэнсиса Моссеса.       Пока консьерж глупо таращится в его бездонные чёрные глаза, — не в том смысле, что они были пустыми и безжизненными, как можно бы было ожидать от монстра, а действительно чарующие и манящие, совсем как у настоящего человека, чьим двойником оно было — мимик улыбается ему, мягко, немного несмело, но приветливо. С настолько качественно воссозданными эмоциями, что они казались даже живее вечно безучастного лица их местного молочника. Чёрт возьми, он соврёт, если скажет, что от этой милой улыбки у него не ёкнуло сердце и не потеплело в груди.       Как мало было нужно, чтобы обмануть мозг и заставить его поверить в сказку, усыпив бдительность, не правда ли? Всего-то нужное лицо, и ты уже принимаешь желаемое за действительное.       Что самое интересное: он понятия не имел, как это нечто меняло не только тело, но и одежду, вплоть до бело-чёрной шапочки и аккуратного галстука-бабочки. Но, честно, сейчас это было настолько неважно, что ему будет даже всё равно, если на самом деле это была не ткань, а кожа существа, что мимикрировала, чтобы вписываться своим видом в рамки иллюзии.       — Привет, дорогой. Уф, это был долгий день, да? — тем временем двойник ни на секунду не выходит из своей новой роли, говоря с ним чуть изменившимся голосом. Да, он не был идентичным, но всё ещё звучал поразительно схожим с настоящим.       «Дорогой». Это была единственная мысль в его голове сейчас. Чёрт возьми, оно смогло попасть точно в цель даже в этом. Нет, Фрэнсис никогда его так не называл, но это именно то, чего больше всего хотелось одинокому вахтёру. Двойники точно ещё не научились читать мысли? А то подобная схожесть уже даже немного начинала пугать.       И действительно, мужчина выглядел крайне правдоподобно. Так вот, оказывается, как выглядела улыбка на этом лице. Вряд ли ему доведётся когда-нибудь застать её в реале и увидеть, как губы Фрэнсиса — того, который настоящий — растягиваются в таком маленьком проявлении человеческой радости. Он даже не был уверен, радовался ли вообще Моссес? Или, вернее, радовался ли он рядом с ним?       — Я немного устал на работе, но это пустяки, не стоит волноваться. Самое главное, что наконец-то смог увидеться с тобой, — «Фрэнсис» на его глазах снял с головы шапочку молочника и провёл по волосам, чуть их взъерошивая. И всё же, его теория подтвердилась: в последствии шапка исчезла, вплавившись в его руку и став одним единым с ней. Значит, все элементы одежды всё же были частью его тела, а не отдельными атрибутами, и, если вдруг будет необходимость, полноценно раздеть его не выйдет. Можно было бы начинать заводить исследовательский блокнот, но вряд ли записи в нём продлятся долго, с учётом того, сколько ему на этом свете жить, судя по всему, осталось.       На должности консьержа новенькому за неполный месяц работы приходилось встречаться со многим, но тут натурально хотелось достать свои глаза и тщательно протереть их влажной тряпочкой. Хотя бы от того, как его сердце мгновенно отозвалось польщённым трепетом, с радостью принимая неприкрытый обман за чистую монету. Если немного подыграть, то ничего плохого не случится, так ведь?       Ещё совсем немного, и у него сорвут тормоза и откажет державшийся на одном лишь честном слове инстинкт самосохранения. Да, настолько давно у него не было живой, заинтересованной компании.       А доппельгангер, видя его ступор и сомнения, включает обаяние на полную, активно вживаясь в данную ему роль и сочиняя на ходу как можно более правдоподобные реплики, лучась при этом искренностью, словно сошёл прямиком из его влажного сна.       — Соскучился по тебе сильно, весь день о тебе думал, — Фрэнсис перехватывает своими глазами взгляд вахтёра, словно гипнотизируя, но пока недостаточно, чтобы совершить убийственную глупость. Всё ещё мешало дурацкое стекло, на пыльной поверхности которого тот стал пальцем выводить немного неаккуратное, дурацкое сердечко.       На самом деле оба понимали: он был очень близок к достижению желаемого результата, каким бы тот на самом деле ни был. Потому в ход шли даже такие, казалось бы, абсурдные и крайне пошлые методы.       — Как насчёт провести вечер вместе, милашка?       Последняя фраза становится катализатором, что ставит все моральные устои раком и заставляет бьющийся в конвульсиях здравый смысл уйти далеко и, по всей видимости, надолго. Ведь вахтёр более не колеблется и снова жмёт на зелёную кнопку, отвечающую за замок на двери, без какой-либо задней мысли, смотря в полные одобрения чёрные глаза.       Эти глаза обожали его. Были полны любви и желания быть рядом, настолько близко, насколько только можно. Как он в принципе мог позволить себе проигнорировать, не откликнуться на их зов? Это ведь был Фрэнсис, его любимый мужчина. Ну, почти. Не совсем взаимно, конечно. Но сегодня он разрешил себе немного помечтать, пока тварь ему подыгрывала. А мимик только того и ждал, чтобы рыбка заглотила любезно выставленный, ничем не прикрытый крючок, на который сама же и напросилась.       И откуда только такое желание подыгрывать человеку от безмозглого монстра, в самом деле? Неужто так впечатлила возможность впоследствии сбежать, а не оказаться пойманным Д.Д.Д. для устранения или ещё чёрт знает каких целей? Порой он совсем не мог понять, что творилось в этих зубастых головах и какой логикой они руководствовались.       «А тебя нелегко обмануть. От этого мне ещё больше хочется сожрать тебя», — такую фразу когда-то сказал ему один из особо враждебно настроенных двойников, когда новенький вахтёр вскрыл его обман и отказался пропускать в резиденцию. Возможно, именно это и привлекало созданий вроде этого? Никаких лёгких путей, только хардкор? Это само по себе перечёркивает схожесть с животными и их инстинктом охотиться, скорее напоминало желание завоевать самую неприступную добычу, как такой себе трофей. Чёрт, а ему бы действительно не помешала тетрадочка для дневника о наблюдениях. Хотя бы для потомков. Ну, или для следующих консьержей, которые, возможно, продержатся в живых чуть дольше.       Когда позади него открылась дверь, он натурально вздрогнул, даже боясь оборачиваться. Последствия собственных поступков и решений медленно доходили до него, но вряд ли это было важно теперь. Деваться было некуда. В любом случае, сам виноват: нечего было идти на поводу у своего недотраха. Так на могилке и напишут, если останется, что хоронить: «Ему так и не удалось стать лучше Генри. Помним, любим, скорбим».       — Ну чего ты, дорогой, не рад меня видеть, что ли? — ему практически мурчат на ухо, опустив руки на плечи, вроде и несильно сжимая, но чётко давая прочувствовать вес. Ни единого шанса, что он сможет дотянуться до телефона и успеет набрать заветные четыре цифры. Скорее ему свернут шею, чем он сможет выкинуть что-то эдакое. Подобно тому, как этот трюк проворачивал двойник со своим телом, но с одним лишь различием в виде летального исхода. У него ведь не было чёрт пойми какой альтернативной анатомии — хрясь и всё, дело с концом.       Как это существо вообще могло перемещаться настолько бесшумно, что он даже не заметил, как оно приблизилось? Неужели был так занят своими мыслями, что не услышал шагов? И как только, интересно, собирался метить на звание работника месяца? Чёрт бы побрал Фрэнсиса и этого доппельгангера, что сейчас заставлял табуны мурашек бежать марафоны вдоль его хребта. Спасибо, что ещё хотя бы не вырвал его из спины голыми руками. В конце концов, наблюдения показывали, что двойники были крайне развиты физически, так что сомнений не было — тот вполне мог.       — Ты всё равно меня сожрёшь, — он едва дышит, бормоча это. Что примечательно, вахтёр может почувствовать чужое дыхание у себя на загривке в этот момент. Выходит, им всё же надо было дышать? Или это была очередная имитация, которую существо подчерпнуло, слушая его загнанные вздохи?       — Ну, раз это то, чего ты хочешь, то я полностью к твоим услугам, — двойник посмеивается, проводя рукой по его ключице и дальше, к шее, видимо, решив, что за неё очень удобно было бы подержаться, сжав где-нибудь близь сонных артерий.       Вот и сказочке конец. Спасибо всем, кто слушал. Актёров прибило занавесом.       — Нет-нет, дружище, знаешь, пожалуй откажусь, — вахтёр тараторит, решив попытать свои шансы и разрулить всё более мирным, менее кровавым путём. Ладонь тем временем не останавливает своё движение, а гладит выше, обхватывая у горла, и человек вжимается в спинку стула, пытаясь уйти подальше от его касаний. Тем не менее, рукой существо само поднимает его голову за подбородок, словно играя с подвижной куколкой, и заставляет посмотреть вверх.       Там взгляд консьержа встречает тёмные угольки радужек Фрэнсиса. Возможно, они были даже слишком тёмными, но, должно быть, всему виной была фотография, которую он самолично показал шейпшифтеру: чернила плохо передавали цвета, из-за чего существо само решило, какого оттенка будут глаза, что его попросили воссоздать. В любом случае, его лицо было до невозможности красивым и привлекательным, но тот факт, что это был нихрена не Фрэнсис, вызывал в нём весьма смешанные чувства.       — Ты ведь зачем-то впустил меня, разве нет? Знал, что я, возможно, захочу тебя, и всё равно впустил, — взявшись за спинку офисного кресла, двойник прокрутил его так, чтобы оказаться с вахтёром лицом к лицу. Стоял он при этом так близко, что человек даже мог детально рассмотреть блики в его зрачках от настольной лампы, ресницы и лучики в уголках глаз, когда он улыбался.       — А?.. — он глупо переспрашивает, ошарашенно моргая. — В смысле, хочешь? Меня? Я имею в виду, не то чтобы я… — не запинаться и говорить хотя бы примерно разборчиво ему сейчас удаётся с большим трудом. Ну, в самом деле, к такому жизнь его точно не готовила. — Просто это как-то, ну…       Ему необходимо несколько секунд, чтобы целиком осознать, что существо только что сказало. Очевидно, это его извращённое сознание как всегда всё исказило. Конечно же, монстр не «хотел» его. Точнее, хотел, но не в том смысле. Опять же, один голод слишком был похож на другой, ладно? Перепутать легче лёгкого.       — Окей, знаешь что? Забудь, что я только что сказал, — чувствуя невероятный стыд от собственной тупости, он опускает глаза и сжимает пальцами подлокотники кресла.       Немая сцена длится столько, что ему всё же приходится перебороть себя и взглянуть наверх, чтобы понять, в чём было дело. И либо в голове двойника сейчас происходил очень трудоёмкий мыслительный процесс, либо он его попросту сломал. И непонятно, что хуже. Как он вообще объяснит это начальству?       Вот тебе и первый плюс, если его всё же решат съесть: не нужно будет придумывать разумное объяснение происходящему, если кто-либо их заметит. А ведь это был вечер, люди как раз возвращались домой.       — Оу. Так вот почему ты хотел, чтобы я вошёл. Вы люди такие странные, — существо хмыкает озадаченно, а консьержа от безысходности начинает пробивать на истеричный смех. Ну почему ему надо было использовать именно слово «вошёл»?! — Не знал, что это вы тоже называете «съесть».       Всё это в принципе походило на абсурдный сон при температуре шестьдесят девять градусов, а теперь они ещё и каким-то образом заговорили про, прости господи, секс. И это нечто только что сравнило его с людоедством? Во что он вообще умудрился снова вляпаться? Как будто одной только работы в этой дыре не хватало на его голову, честное слово. И так сплошной стресс.       — Нет, это не то, что я имел в виду! Давай пока на этом закроем тему еды, хорошо? — он выставляет перед собой ладони в защитном жесте, всем своим видом показывая, что он хороший и кушать его не надо. Чувствовал себя при этом так, словно общался с душевнобольным и особо опасным преступником. — Никто никого не будет есть и каждый разойдётся по своим делам, как тебе идея?       Надежды было мало, точнее, её не было совсем, но кто перед неминуемой гибелью не зарядится дозой предсмертного оптимизма? Мозгу так было легче со всем справиться. И судя по тому, что существо как раз облизнулось, ему этот оптимизм скоро очень пригодится, чтобы не откинуться прямо здесь и сейчас от сердечного приступа. И никаких зубастиков не надо.       — Плохая идея, — к его ужасу говорит существо, и парень уже мысленно начинает копать себе могилу. И завещание даже не успел написать… хотя, если так подумать, завещать-то было практически нечего. Он всего лишь снимал тут квартирку на первом этаже, по сниженной цене благодаря работе консьержем. Невелика, выходит, потеря. — Ты ведь мне понравился, а у нас был уговор.       Оно обводит пальцем в воздухе своё лицо, как бы намекая, что исполнило его просьбу, преобразившись в запрошенный облик. Вот, как по заказу, перед вами Фрэнсис Моссес, одна штука, не бит и не крашен, с одним лишь нюансом в виде острых клыков. Так сказать, золотая коллекция, или летний фасон… ладно, его мозг от безнадёги уже начал генерировать конкретный бред.       В любом случае…       Доппельгангер вновь тянет к нему свои ласты, и вахтёр зажмуривается, его трясёт, но он замирает и молится, чтобы случайно не дёрнуться. Опасно, очень опасно. К счастью, вскоре от страха его любезно парализует, и двигаться не получается вовсе. Видя, что человек особо не протестует, двойник обхватывает ладонями его лицо — прикосновение словно отзывается разрядами электричества по коже, остро, как мороз по щекам. Открывать глаза не хочется ради собственной же безопасности, но «Фрэнсиса» это словно и не заботит. Он наклоняется вперёд.       — Свою часть я выполнил, — говорит оно и начинает движение, направляется вперёд, сокращая между ними дистанцию. Как будто бы уже имеющейся близости было мало. — Теперь дай мне сделать то, что хочу я, человек.       Вопросы не успевают сформироваться в голове у консьержа, как тут же приходит очередной шок. Тварь успевает мазнуть своим горячим языком по его носу и губам, оставляя противную дорожку слюны, прежде чем он успевает хоть как-нибудь среагировать.       Паникуя, консьерж упирается ладонями ему в грудь, морщится от отвращения и пытается откатить офисный стул назад, чтобы предотвратить приближение головы и, соответственно, зубов к своей шее. Не то чтобы эти жалкие попытки могли остановить монстра, будь он достаточно настойчив: ну, он банально мог вытянуть свою шею, как ранее, делая её несуразно огромных размеров, и укусить его так, на расстоянии. Или отрастить челюсти на руках, чем тебе не идея? Да банально голову скрутить ему, как цыплёнку, и просто поднести ко рту. Но пока что у него получается. Какая-то более приемлемая дистанция вновь появляется между ними, и пока что его не пытаются облизать. Его маленькая победа.       — Что-то я не припомню, чтобы в нашем уговоре было хоть слово про то, чтоб меня сожрать! — он неожиданно находится с весьма рациональным аргументом, пытаясь вразумить тварь, пока есть время. Да, нашёл, конечно, к чьей совести взывать пытаться, но желание пожить на этом свете и не такое с людьми делает.       — Я сам добавил несколько пунктов, — оно парирует с неожиданной лёгкостью, несмотря на то, что смысла это никакого не имело. Но возразить, конечно же, вахтёру не дают. — И я не буду тебя есть, человек, — чувствуя облегчение, ему практически хочется плакать от счастья, но затем следует внезапное продолжение: — Пока что.       Это заявление полностью выбивает воздух из его груди, не давая выдавить ни слова от возмущения. И с чего он вообще решил, что с этой тварью был какой-то шанс на переговоры?       Что ж. Немного сомнительно, но вариантов больше нет. Хотя до сих пор не понятно, зачем было пихать ему в лицо долбаный язык… но жить с этим можно. Наверное. В любом случае, видя возможность, он за неё отчаянно цепляется.       — Прекрасно! Замечательно! — паренёк улыбается, дружелюбно хлопая двойника по плечу, словно они уже стали лучшими друзьями, и надеется, что за это ему не оттяпают руку по локоть. Но, несмотря на общую напряжённую атмосферу, продолжает рассыпаться в любезностях и благодарностях, прижав руки к своей груди. — Спасибо, огромное спасибо! Предлагаю на этой прекрасной ноте-…       — Помолчи. Я ещё не договорил, чего хочу я, — и вахтёр снова поникает, понимая, что ему таки придётся выслушать монстра, хотя бы чтоб его не злить.       Как бы ни хотелось вспомнить хоть какую-нибудь молитву, как назло ничего в голову не лезло, когда прямо над ним нависал этот мужчина, припечатывая одним взглядом в стул. Потому, затихнув, он на скорую руку сообразил самое невинное выражение лица, всем видом показывая, что он его внимательно слушает. Монстр, по всей видимости, одобрил, и продолжил говорить.       — Я видел кое-что у людей, — издалека начинает он, делая небольшую паузу, во время которой вахтёр замирает и даже не дышит, боясь и в то же время желая поскорее услышать, что же такого там видела эта чупакабра. — И, чтобы научиться лучше подражать вам, я хочу попробовать тоже.       Консьерж кивает, про себя проговаривая «конечно-конечно, всё, что захочешь, только не ешь». На самом деле, он не имел ни малейшего понятия, о чём сейчас оно его попросит. Поиграть в дочки-матери? Поговорить о погоде? Устроить чаепитие? Заплатить коммуналку? Чем там ещё могли заниматься люди, что было бы интересно познать этой твари, так сказать, воочию?       Вопросы, в общем-то, отпали сами собой, как только двойник потянул руки к брюкам человека, к его, так сказать, самым нежным местам. Разумеется, вахтёр тут же запротестовал, перехватив его ладони на полпути. Что за беспредел и безобразие?       — Слушай, дружище, а ты уверен, что тебе точно надо именно это? — он снова тараторил, едва выговаривая слова и звуки, спеша достучаться до этого полоумного извращенца. — И именно здесь? Это же безумие! Тут полно народу ходит, подумай, а если кто увидит, ну?       И да, возможно, его приоритеты сейчас были самую малость сомнительными. Но почему первым делом он побеспокоился не за свою честь, жизнь или психо-эмоциональное благополучие, а про то, что об этом узнают другие, он подумает как-нибудь на досуге, потом.       — Люди, которых я видел, именно так и делали, — двойник пожал плечами, уже самостоятельно хватаясь за чужие руки, и потянул его на себя, поднимая и ставя на неслушающиеся ноги. Возможно, вахтёр слишком долго сидел в кресле и они просто немного затекли, а, возможно, его коленки подкашивались из-за перспективы быть трахнутым доппельгангером на рабочем месте. Где его задача, к слову, заключалась в вычислении и устранении оных. Самую малость… неутешительно. — Практически у всех на виду. Но их никто так и не увидел.       Парню захотелось вслух помянуть всех любовничков, которым не сидится по своим квартирам, конечно же, не без использования матерной лексики. Ведь именно из-за них это нечто сейчас схватило его за задницу, отпихнуло в сторону стул и прижало его тушку к столу. После этого, благо, двойник слегка притормозил, видимо, чтобы считать с лица его реакцию. Ну да, конечно. Оно ведь хотело учиться. Практикант хренов.       И как он до такого докатился?       — Только никаких стрёмных штучек, понял? Люди не вредят друг другу в процессе, — попытался он обезопасить себя, чисто на всякий случай.       Мало ли, та парочка, свидетелем любовных игрищ которых стал этот двойник, была любителями пожёстче? Или он и вовсе столкнулся с насилием? Вряд ли тогда ему счёт в больнице покроет страховая.       — Понял, — кратко отвечает шейпшифтер, с выражением полной сосредоточенности морды лица пытаясь разобраться с ремнём человека.       Подделывать документы он, значит, научился, а с застёжками справиться не может? Что ж, радовало, что на вахтёре пока что не рвали одежду, а вполне себе цивильно старались раздеть. Терпеливый, значит, попался чертяка.       Подумав, что чем лучше он справится с тем, чтобы удовлетворить его любопытство, тем меньше шансов, что существо ему навредит, вахтёр решает помочь. Ну а вдруг, если он будет сопротивляться, то его попросту возьмут насильно, невзирая ни на какие протесты? А так у него был хоть какой-то шанс насладиться этой сомнительной близостью, тем более, что двойник до сих пор выглядел идентично их местному молочнику, в которого консьерж как раз был влюблён по самые гланды. Не помешало бы, конечно, выпить чего-нибудь высокоградусного перед началом. Слишком часто он так думает в последнее время. Но лучше уж он будет целиком в сознании, чтобы контролировать это чудо — хотя скорее чудовище — в случае чего.       — Не спеши, — человек касается щеки монстра, чтобы привлечь его внимание, осторожно так, не очень смело. Словно перед ним был самый настоящий крокодил. Но на ощупь его кожа оказывается весьма приятной, тёплой, тем более, что визуально парень перед ним выглядит, как стопроцентный Фрэнсис. Даже выражение лица такое же. Потому он решает рискнуть и гладит большим пальцем его скулу.       И это срабатывает, так как чёрные глаза тут же переключаются с брюк на его лицо, смотрят внимательно, стараясь считать его эмоции, чувства и мотивы. Вахтёр старается быть нежным с ним, показать, что всё было хорошо и можно было коней не гнать, пусть это и было не так-то просто, учитывая, где они сейчас находились. Но человеку просто становилось не по себе, когда его вот так вот дёргали, сходу пытаясь нагнуть. Потому он и старался притормозить, чтобы у существа хватало концентрации, чтобы прислушиваться к нему и внимать к новой информации. И он нашёл идеальный момент.       Ну, начнём, как говорится, урок.       — Тебе нужно сделать так, чтобы твой партнёр расслабился, иначе ему будет неприятно или больно. Лучше притормози, погладь, скажи что-то приятное, например, — смотря на него с умиротворяющим выражением лица, он даже немного улыбнулся, пытаясь внушить себе позитивный настрой. Голосом, полным надежды, он пожелал нужным уточнить: — Ты ведь хочешь, чтобы мне было приятно, верно?       На самом деле, не было никакой гарантии. Зависело от того, с какой целью оно вообще собиралось полученные знания использовать… А вот об этом он, сказать честно, как-то не подумал. Приплыли.       Как бы там ни было, вместо нормального или, если уж на то пошло, хоть какого-то ответа консьерж получает лишь чужой язык в своём рту, когда двойник вновь резко сокращает дистанцию между ними и прижимает свои губы к его насилу раскрытым губам. Сначала вахтёр возмущённо мычит и противится такому наглому проникновению, но вскоре заставляет себя расслабиться. Позитивный настрой, только позитивный настрой.       На нормальный поцелуй это лобызание было похоже весьма отдалённо, скорее на то, что его в такой неординарный способ пытались сожрать, параллельно просунув язык как можно глубже в его внутренний мир. Что ж, по крайней мере это давало надежду на то, что он получит хоть какое-то подобие прелюдий, прежде чем двойник предпочтёт перейти к самому главному.       Прикрыв глаза, человек кладёт ладони на его плечи и чуть отклоняется назад, пытаясь отстраниться от такого резкого вторжения, но доппельгангер двигается чётко вслед за ним, не прекращая их страстный поцелуй. Его язык, приобрёв удивительную гибкость и манёвренность, кружит вокруг человеческого, в какой-то момент даже оплетается вокруг, заставляя консьержа всё больше и больше паниковать и отодвигаться от него дальше назад. А существо было настойчиво. Оно не желает разрывать контакт: тянется вслед за ним до тех пор, пока головой его партнёр не упирается в стекло окошка сзади. Теперь вахтёр уже крепче цепляется за плечи твари руками, дабы его тушку не опускали дальше и не пришлось потом впоследствии изворачивать шею под несовместимым с жизнью углом. Поняв свою ошибку, двойник тащит его за бёдра к себе, полноценно укладывая на небольшой стол и давая обхватить себя ногами. Так, видимо, в его понимании им будет удобнее.       Рот вахтёра всё продолжают вылизывать, но теперь деваться некуда — зажали. Всё, что он может, это хлопать по плечам шейпшифтера и тянуть за его волосы, надеясь, что он поймёт его намёк и сбавит обороты. Ну, и стараться как-то подстроиться под его варварский подход к поцелуям, хотя бы смириться морально, ибо ощущалось это по меньшей мере противно, если не тревожно.       К ужасу принимающей стороны, вскоре язык двойника как будто бы начал становиться лишь длиннее, очевидно, взяв себе за цель проникнуть в чужое горло, и ему уже было трудно дышать. Завозившись под ним, парень мотает головой, на которую тут же опустили тяжёлую ладонь. В ответ на это он протестующе замычал, но по-настоящему двойник остановился только тогда, когда человеку удалось укусить его.       Наконец оттащив от себя это нечто, консьерж пытается отдышаться и осмыслить, что это вообще только что было. Лицо Фрэнсиса, судя по всему, плохо влияет на его мыслительный процесс, вот ничего путного в голову и не приходит. Или же так на него подействовал недавний опыт, во время которого его, по ощущениям, трахнули языком.       — Это было больно, — с некой обидой в голосе осуждает его двойник, ссылаясь на укушенный язык. — Ты говорил, что мы не будем друг другу вредить.       Его настроение заметно ухудшилось, вахтёр подмечает это по изменившемуся тону голоса. Видимо, существо было уверенно, что всё делает правильно: так, как видело, и как ему сказали, но почему-то всё равно ему причинили боль. Вот оно и не понимало, в чём причина.       — Я хотел, чтобы ты остановился, но ты не давал мне выбора. Так делать нельзя, — вахтёр спокойно объясняет, когда наконец возвращает себе способность формировать связные мысли. — Ты очень грубый и резкий, постарайся больше прислушиваться к тому, чего хочет твой партнёр.       Ответ на это у двойника находится незамедлительно. Он приближается, так, что практически соприкосается своим носом с его, склоняет голову вбок. Вперившись своим чёрным взглядом ему в глаза, шепчет в его губы:       — И чего же ты можешь хотеть, человек?       Парень сглатывает скопившуюся во рту слюну, чувствуя на языке немного неприятный скользкий слой, что никак не хотел с него смываться. То же самое ощущение, как если бы он глотнул масла — оно обволакивало, ещё долго напоминая о себе по всей полости рта, сколько ни сглатывай. Но что это было, из-за чего? Кажется, у него снова начинала кружиться голова. Могло ли быть такое, что эти чёрные глаза просто его гипнотизировали?       Чтобы совсем уж не расстраивать тваринушку — честное слово, образ Моссеса очень мешал воспринимать его, как нечто чужеродное — он сам привлекает шейпшифтера в новый поцелуй, убедившись, что в этот раз к его совету попытаются прислушаться. Вновь гладит по щеке и надеется, что это будет хотя бы… сносно.       Для начала консьерж коротко касается тонких приоткрытых губ Фрэнсиса своими, мягко и невесомо, как он бы делал, целуй он обычного мужчину. Прикрыв глаза, вновь касается, но дольше, чувственней, чтобы существо хотя бы попыталось уловить значимость момента. Он проходится языком по его неподвижным губам, наконец натыкаясь на ответные, пока не особо смелые действия. Существо постаралось подстроиться под него, скопировать движения человека, его поведение — в общем, всё, вплоть до дыхания, и в этом он, очевидно, был намного лучше, чем в вольной импровизации.       Постепенно поцелуй углубляется, становясь более похожим на то, чем должен был быть с самого начала, и консьерж даже начинает получать от него удовольствие. Гладит тёмные, торчащие во все стороны волосы, перебирает их пальцами, слегка оттягивает и даже не напрягается, когда язык существа касается его собственного.       Благодаря этому парень успевает подметить: слюна доппельгангера по ощущениям была намного более вязкой и густой, чем человеческая, обволакивала его язык плотным склизким слоем, тем самым создавая тот странный эффект, и очень активно выделялась. Было ли это знаком того, что его всё же где-то на подсознании до сих пор хотели сожрать? Или такое явление объяснялось физиологически?       В любом случае, как следует подумать над этим ему не дают. Судя по всему, существо не пропустило мимо внимания тот момент, когда человек расслабился и отвлёкся достаточно, чтобы можно было продолжить начатое, потому взяло его руку в свою и переместило её на ремень брюк, с которым так и не смог за это время совладать.       — Расстегни, — коротко просит — или, скорее, указывает — двойник, переходя с вылизывания его рта на шею. Этот момент доставил консьержу больше стресса, чем всё вместе взятое, опять же, из-за опасной близости зубов, да и сам доппельгангер казался весьма увлечённым, когда присосался губами к месту, где отлично мог чувствовать участившийся пульс. К непомерному счастью вахтёра, попыток пустить челюсти в ход существо пока не предпринимало, но даже так предательскую дрожь по всему телу контролировать было сложно.       — Это ты тоже где-то видел? — спрашивает парень, неслушающимися пальцами расправляясь с пряжкой ремня, пуговицей и молнией, не спеша раздеваться дальше.       Прежде чем он успел предоставить возможность существу продолжить это делать самостоятельно, он удостоился краткого звука, скорее всего утвердительного, приглушённого в изгибе его шеи. Судя по ощущениям, стараниями твари на коже там как раз расцветала буйным красным россыпь свежих засосов. Та позднее станет либо напоминанием человеку о том, чем они тут занимались, либо нехило так озадачит патологоанатомов.       — Это кровь? — он проходится пальцами по только что проявившейся метке, сначала легонько, затем немного надавливает, слыша болезненный вздох. — Она не течёт.       — Ты ведь не прокусил кожу, вот кровь и осталась внутри, — смотритель чувствовал себя глупо, разжёвывая для него настолько элементарные вещи. Но лучше так, чем если бы от него отгрызли кусок, просто чтобы увидеть живую, бьющую ключом кровь. — Но это всё равно больно, так что заканчивай давай.       Наивно было полагать, что существо на этом остановится, перестанет оттягивать неизбежное и сразу потянет свои лапы вниз, к причинному месту консьержа. Вместо этого доппельгангер стал тянуть за ворот его рубашки, вероятно, думая, что если приложить достаточно усилий, то пуговицы послушно сдадутся и перестанут стоять у него на пути. Вахтёр снова хватает его за руки, дабы предотвратить скорые потери со стороны своего гардероба. Пуговицы, конечно, рано или поздно сдадутся, но это была единственная его приличная рубашка, которую он мог надеть на работу. Если всё же выживет и его не уволят со скандалом, где ему взять деньги на новую? Не заставишь ведь эту тварь компенсацию платить, в самом деле.       — Я сейчас, подожди…       Он спешит его заверить покорным тоном и чуть подрагивающими пальцами справляется с пуговками, что никак не хотели покидать петельки, оголяя свой торс практически по солнечное сплетение, так сказать, по просьбам трудящихся. Этим тут же пользуется существо и заново льнёт к нему, на этот раз проходясь по открывшейся коже зубами и тем самым заставляя человека со страхом вскрикнуть.       — Ох, господи!       Консьерж зажмуривается и весь сжимается, готовясь к самому худшему, но слышит лишь смешок. Двойник кусает где-то около выступающей косточки его ключицы, затем гаденько посмеивается и лижет. От этого у человека по шее уже течёт холодный пот, а сердце само по себе заходится в панике, вызывая тошноту.       — Шутки шутить вздумал?! — он вновь повышает голос, чувствуя острое возмущение, и пытается стукнуть двойника по плечу, но существо на это попросту не обращает внимания, а перехватывает его руку, сжимает её в своей и спускается дальше, ниже.       — Я и не думал, что играть с едой может быть настолько весело, — говорит оно с нескрываемой насмешкой.       Консьерж задушенно стонет, когда зубы дразняще смыкаются на затвердевшем соске, и мечется меж двух крайностей: влепить охреневшей твари затрещину в полную силу или же быть тише и покорней, дабы самостоятельно не напроситься на шведский стол с собой в главной роли. Выбирает в итоге второе, и делает правильно, так как вскоре существу надоедает и он перестаёт терзать столь нежное местечко человеческого тела.       То, как консьерж реагировал, пусть и было сладко, вкусно, но одними «ахами» и «охами» сыт не будешь. Всё равно ему не дозволено ничего по-настоящему откусить. А было бы так весело.       — Мы ведь уже говорили, я тебе не еда! — человек в панике смотрит по сторонам, ища что-нибудь, что можно будет в случае реальной опасности использовать как импровизированное орудие самообороны. В пределах его досягаемости мало что находилось такого, разве что тяжёлый телефон, которым можно стукнуть по башке, да и то надежды на него мало. Фактически, он был беспомощен, находясь полностью в чужой власти, в заложниках его извращённой воли. Оставалось лишь надеяться, что существо будет достаточно довольно им, чтобы сильно не вредить.       Действительно жаль, что по регламенту ему было запрещено разговаривать с кем-либо из чистильщиков Д.Д.Д. и задавать какие-либо вопросы. На время устранения двойников окно консьержа всегда закрывалось плотным железным роллетом, что полностью заглушало все звуки. Потому у вахтёра не было даже ни единого предположения, как именно люди, которых он вызывал на помощь, разбирались с доппельгангерами. Всё было просто: ты закрываешься, специалисты делают свою работу, и тебе не нужно ни о чём беспокоиться, всё уже было чисто, относительно безопасно. Но что конкретно делали облачённые в костюмы химической защиты, безликие работники Д.Д.Д.? Как происходила нейтрализация? Почему обычным людям не рассказывали, как можно обезопасить себя хотя бы до прибытия помощи? Неужели шансы спастись были настолько ничтожны? Но ведь существуют рекомендации действий даже на случай ядерного взрыва, так почему общество настолько не осведомлено об опасности, от которой так усердно прячется за бронированными дверьми?       — Все вы, люди, — еда. Кто-то сейчас, кто-то потом.       Не было больше времени рефексировать и задаваться философскими вопросами. В конце концов, тварь пришла к нему не за разговором по душам, это было очевидно. Да и задавать вопросы больше не хотелось. Вряд ли ему понравится ответ на них.       С него бесцеремонно стаскивают брюки вместе с нижним бельём, опуская их куда-то к лодыжкам, но снять их с концами мешает обувь. С ней, тем не менее, существо довольно быстро справляется, пусть и не без заминок. Всё же консьержу, что целыми днями не выходит из-за своего стола, было необязательно сидеть на рабочем месте в туфлях, достаточно было простых мягких тапочек. И тепло, и ногам удобно. Их доппельгангер отбрасывает в сторону и наконец освобождает его нижнюю часть от всего лишнего, что закрывало ему вид на оказавшееся в его распоряжении тело. Как у лягушки, чьё маленькое тельце препарируют и изучают студенты, но пока что без таких крайностей.       Вместе с этим он теперь мог беспрепятственно начать ощупывать имеющееся у парня достоинство со всех сторон, видимо, чтобы как можно более точно в дальнейшем скопировать текстуру и форму. Затаив дыхание, вахтёр зажмурился, кусая губы и стараясь воспринимать такой детальный осмотр так, будто он был просто на приёме у какого-нибудь врача. Очень желательно, чтоб не патологоанатома. Как-то чересчур часто он стал вспоминать их теперь, не к добру это.       — Стой, стой, погоди! — консьерж вздрагивает и тут же пытается свести колени, меж которых расположилось существо. Только что оно попыталось сдавить член пальцами, пробуя, насколько мягкой и упругой была плоть.       Парень упёрся ногой в его тело и попытался отпихнуть, пока тварь не натворила бед, но та, казалось, будто бы вросла в пол и не желала двигаться. К счастью, хотя бы остановила обследование по первой же просьбе, поднимая взгляд вверх вопросительно.       — Он очень, очень чувствительный, не делай больше так!       — Он не такой твёрдый, как я думал, — двойник хмыкает, затем без каких-либо усилий отпихивает закрывшую вид ногу, что теперь безвольно падает вниз, и вновь продолжает инспекцию человеческих интимных частей тела с увлечённым выражением морды. Точнее, лица. Да, оно ведь имело лицо Фрэнсиса.       Как прикажете после этого смотреть в это самое лицо молочнику, в смысле, реальному Фрэнсису Моссесу, который был его соседом? Он ведь теперь совсем не сможет вытравить эту картинку из своей головы, как приставучих тараканов. Вахтёр обречённо закрывается рукой, не желая более этого видеть, а то чего доброго ещё пристанет к сетчатке глаз.       Чтобы немного успокоить нервы, парень теребит пальцами закрученный проводок от стоявшего рядом телефона. Интересно, если бы в Д.Д.Д. узнали, чем их сотрудник тут занимается, то упекли бы в комнату с мягкими стенками, или наоборот, повысили до работника какого-то сверхсекретного отдела по изучению двойников? Ну и что, что такой необычный способ? Мог бы стать ценным кадром, с таким-то полным отсутствием тормозов. Хотя ему, если честно, страшно представить, как бы тогда выглядел его дальнейший подъём по карьерной лестнице.       — Он будет твёрдым потом, просто нужно немного…       Говорить это вслух парню было ужасно стыдно. Даже если для доппельгангера лапанье скорее заменяло наглядный урок анатомии, всё равно объяснять все тонкости у него не хватит ни сил, ни терпения — и так уже щёки пылали. Да и надо было бы уже поторапливаться: как-то он совершенно забыл, что в любой момент времени они тут могут стать не одни, застуканные в весьма компрометирующей позе.       — Ладно, знаешь, давай я лучше сам? — предлагает он, надеясь на положительный ответ твари.       Но его даже не слушают, продолжая стоять на своём:       — Нет. Лежи и не рыпайся, — на него уже даже не поднимали глаз, существо было крайне сосредоточено.       Потянув руку вниз, вахтёр попробовал отпихнуть ладони двойника, но тот оказался на удивление настойчив и принципиально настроен сделать всё самостоятельно. Возможно, для лучшего понимания и наглядности. В любом случае, ласты свои он убирать не собирался.       Раздражённо выдохнув на такую ослиную вредность, парень берёт его руку в свои ладони и показывает, как нужно согнуть пальцы, чтобы правильно обхватить ствол, и насколько стоит сжимать. Вместе с этим напряжённо контролирует, чтобы тот ничего более не передавливал, и на пробу ведёт его вверх и вниз. По первам, не сказать, что это было сильно приятно, но, может, он втянется потом.       — Понял? Сначала нужно осторожно, не спеша. Тогда тело партнёра начнёт тебе отвечать, возбуждаться. Кровь начнёт приливать сюда, смазка будет выделяться.       Двойник с интересом оттягивает крайнюю плоть, полностью оголяя головку, и пытается стянуть кожу дальше, но человек вовремя останавливает его, схватив за запястье. Из горла сам по себе вырывается сдавленный болезненный стон. Существо вроде и старалось быть аккуратным, но при этом страдало излишним любопытством, видимо, желая осмотреть орган не только снаружи, но и внутри, со всех возможных и невозможных ракурсов. Хорошо хоть вывернуть наизнанку пока что не пыталось.       — Да послушай меня хоть чуток! Не делай так! Вообще! — судя по всему, когда существо не получало никаких чётких инструкций, то начинало творить такое, что не влазило ни в какие рамки. Как непослушный, наглый пёс, который поймёт только сказанную жёстким тоном команду. И было бы действительно неплохо, если он вообще поймёт.       — Слушаю я, слушаю, — ответили ему тихо, раздражённо немного.       Добившись его внимания, консьерж делает глубокий вдох, собирая разбегающиеся, словно тараканы по дому, мысли. Как же ему объяснить так, чтоб дошло?       — Не надо делать ничего силой. Человеческое тело слишком хрупкое, ты легко можешь что-то сломать или повредить, — наконец он формулирует свою мысль достаточно чётко, чтобы та имела какой-то смысл. Он даже был горд собой за такое длинное и, что самое главное, связное пояснение. Берите в цитату, ставьте в рамочку. Можно на его гроб. — Так что следи за тем, делаешь ты приятно или больно, это важно различать, если хочешь добиться какого-то результата.       От напряжения раздвинутые колени консьержа подрагивают, он снова волнуется и учащённо дышит, но успевает заметить, как доппельгангер мажет пальцем по дырочке уретры, собирая всю выступившую смазку, и тянет палец в рот. Учитывая то, что перед очами вахтёра до сих пор буквально стоял Фрэнсис… как же горячо это было. Он однозначно не сможет выкинуть эту картинку из головы и теперь, видимо, будет заливаться румянцем каждый раз, как увидит это конкретное лицо где-нибудь в коридоре.       Хотя, если так подумать, стояк можно скрыть, сидя за рабочим столом. А кроме как за ним они и не виделись. Словно человека, что исполнял обязанности консьержа в этой резиденции, вне работы для её жителей не существовало.       — Солёное, — вслух комментирует двойник, всё это время продолжая ему надрачивать. Благодаря его целеустремлённости член консьержа оживает на глазах, твердея и поднимаясь, чем вызывает небывалый интерес у существа. — Тебе приятно?       Оно склоняется над ним, разглядывает, затем высовывает язык и проходится им по головке, особое внимание уделяя отверстию там. Он лижет его с чуть большим нажимом, затем за считанные мгновения видоизменяет свой язык: делает его более вытянутым и узким, накрывает ртом его член и пытается попасть кончиком в уретру, чтобы вылизать её изнутри.       — Да, приятно… только осторожней с этим, ладно? Не очень глубоко, — парень просит неуверенно. О подобных практиках, то есть уретральном проникновении, он слышал, но никогда не пробовал. Понятия не имел, каково это — совать что-то туда, а самому экспериментировать было страшно. В любом случае, он поддаётся.       Поначалу он уверен, что небольшого, поверхностного изучения двойнику будет вполне достаточно, чтобы утолить любопытство. Но, как и в случае с его подходом к поцелуям, оно всё лезло и лезло дальше, растягивая нежную плоть на грани дозволенного. Подобных ощущений мужчина никогда ранее не испытывал: одновременно это было странно, как будто бы приятно благодаря густой слюне, но ещё совсем чуть-чуть, и будет больно.       — Хватит, не надо дальше, — просит он жалобно, затаив дыхание, и жмурится, мысленно прося, чтобы этот этап их урока прикладной анатомии поскорее закончился. И двойник действительно притормаживает, не допуская того, чтобы боль пересилила все остальные чувства.       Он гладит его бёдра, словно извиняется, и, двигая губами по стволу, повторяет возвратно-поступательные движения своим языком, то загоняя его на пару сантиметров глубже, то вытаскивая. Кружит им внутри, изучает структуру канала.       — Да, вот так хорошо, — наконец его хвалит. По сравнению со всем остальным, что тварь творила до этого, тут действительно было за что.       Консьерж кусает губы, немного расслабляясь, и даже начинает получать удовольствие. Ну а доппельгангер, закончив ощупывание, наконец убирается оттуда, где его быть не должно, возвращает свой язык в норму. Даже улыбается, что сделал всё правильно. Ведёт руками по его ногам выше, туда, откуда у всех людей они росли — ощупывает плоть между ними в поисках своей следующей цели.       — Как нужно вставлять? — спрашивает оно внезапно, решив не тянуть и поторопить события. — Не вижу, куда я должен входить, — выглядит существо весьма озадаченно, задумчиво даже. Видно, что новой информации в голову поступало много, и всю её было сложно разом переварить. — В вашем теле столько секретов…       Вахтёр не знал, что там себе думал доппельгангер, но лично ему казалось, что к концу этого образовательного мероприятия в его теле уже не останется ни одного «секрета». Все до единого из него вытянут, если не горячими клещами, как во время пыток, то точно этими проворными руками. Они лапали его буквально везде: перебирали яички, щупали ствол, оглаживали головку, тёрли уретру, водили между ягодицами в том числе, и это всё происходило настолько быстро и с таким напором, что его нервные окончания не успевали регистрировать все ошеломляющие ощущения, разом вдарившие по сенсорике.       — У женщин и мужчин по разному, — решает он уточнить на всякий случай, голос чуть подрагивает. Вахтёр старается говорить быстрее, уловив у своего горе-ученика момент внимания. — Я парень, потому специального отверстия нет, но можно сюда.       Как бы ему ни не хотелось этого делать, человек всё же снова берёт его руку в свою и направляет в нужную сторону, давая прочувствовать кончиками пальцев искомое. Либо так, либо двойник бы скоро сам в его теле проделал дырку, новую и в неположенном месте, настолько самозабвенно он её искал.       И снова ведь тварь приходится останавливать, так как шаловливые ручонки сходу стали пропихивать фаланги пальцев через сфинктер насухую, совершенно не напрягая ни одну из своих прямых, как рельсы, мозговых извилин тем, что почему-то дело очень туго шло. Приятного, конечно же, мало. Он ведь не дама, в конце-то концов, чтобы от предвкушения интимной близости у него там всё взмокло и само собой увлажнилось, как по волшебству, ко всему готовое.       — Тебе нужно будет что-то скользкое, и растягивать понемногу, чтобы ничего не порвать. Просто так ничего не делается, — человек снова спешит объяснить тонкости процесса, пока его руки ещё могли сдержать напор существа и оно его слушало, и так не особо радуясь тому, что ему всё время что-то запрещают да ограничивают.       От сухого вторжения мышцы уже начинало чуть жечь. А если он повредит что-нибудь с самого начала, то всё удовольствие в дальнейшем будет напрочь перечёркнуто. Абсолютно все, кто говорят про райское наслаждение сквозь боль, могли вставить железный ёршик ворсистым концом себе в анальное отверстие и попробовать после этого нормально кончить. Мягко говоря, немного затруднительно.       Но тварь не оказывется такой уж безнадёжной, а наоборот, прислушивается к его пожеланиям и перестаёт пихать свои ласты туда, куда — по крайней мере, пока — не просят.       — Скользкое? — оно переспрашивает, видимо, прикидывая в голове, что могло сойти за смазку в их случае. Если оно вообще понимало, как и для чего используется лубрикант. — Это я могу, — в конце концов, двойник кивнул и нырнул вниз, тут же оказываясь лицом на уровне его паха. Прямо как гинеколог из анекдота про мокрый носик.       Парня это, конечно, немного удивило, но отказываться от ласк, что, в его понимании, должны были последовать далее, он не стал, томно выдыхая и укладывая ноги на чужие плечи. Дают — бери, и если он мог иметь при себе в интимных местах тварь, которая будет его ублажать, то почему бы, собственно, и нет? Моментом тоже нужно уметь правильно воспользоваться, если уж от этого ему никуда не деться.       — Ты чего?! — только и успевает пискнуть человек, когда, вопреки его планам, тут же обнаружилась несовершенность выбранной стратегии.       Доппельгангер подхватил его ноги под колени, снимая со своих плеч и поднимая выше, заставляя согнуться в три погибели и прижать колени к животу. Завернул так, словно парень был какой-то долбаной креветкой. Благодаря такой позе доступ к его заднице был самым что ни есть открытым, буквально подходи и бери, чем двойник вскоре как раз и воспользовался. Удлинённый язык, который человек уже имел удовольствие ощутить в разного рода местах, вновь пошёл в ход, подвижным кончиком оглаживая напряжённую дырочку и просовываясь немного внутрь, ввинчиваясь, словно штопор в узкое горлышко бутылки. Нормальный человеческий язык не должен уметь изгибаться таким образом, это было очевидно для любого дурака, но двойника, казалось, уже мало волновала собственная схожесть с людской породой — предпочтительней была эффективность.       И это, сказать честно, пугало. Неизвестно, что ожидать от существа, которое само толком не знает, чего хочет. С него ещё станется отрастить несколько пар дополнительных рук, чтобы ещё крепче удерживать его потерявшее силу от сидячей работы тело и устроить самое тщательное изучение человеческого «внутреннего мира», известное доппельгангерам за всю историю существования.       — Эй, мне дышать тяжело, опусти чуток, — говорит он задушенно, но его не слушают, а наоборот задирают ноги лишь выше.       Едва сохранив способность набирать воздух в лёгкие, — из-за поджавшейся диафрагмы грудная клетка почти не расширялась, и он банально не мог сделать достаточно глубокий вдох — парень дышит быстро, прерывисто, не может надышаться, но существо его не спешит отпускать, занятое разработкой сфинктера, и только сжимает их сильнее, оставляет на коже новые следы. Человек не может надёжно ухватиться за край стола — из-за поверхностно поступающего к мозгу кислорода его руки словно потеряли всю силу и теперь не способны были даже пальцы согнуть, так что его тело сейчас находилось полностью в распоряжении увлечённой, словно ребёнок новой игрушкой, твари.       Оно крутит им, как хочет: сгибает, раскрывает, заставляет поддаться, и в какой-то момент его мышцы расслабляются достаточно, чтобы скользкий язык нечисти смог проникнуть глубже. Чувство наполненности нарастало, распирая его изнутри, а монстр ощупывал все его стенки, словно намеревался изучить каждый орган и каждый уголок, до которого мог дотянуться сквозь стенки кишечника, тем самым дополнительно смазывая проход своей необычной густой и склизкой слюной.       Постоянно извивающийся язык давил под разными углами, порой задевая простату, и, в какой-то момент почувствовав там уплотнение, стал больше изучать именно в той стороне, порой надавливая настолько сильно, что человек мог даже почувствовать резь в мочевом пузыре. Он обречённо постанывал, вздрагивая и сжимаясь каждый раз, зажмуривал глаза, чтобы перетерпеть волну интенсивных ощущений, сбивчиво просил быть помягче. Но проси-не проси, а слова даже толком не могли покинуть его рот, губы шевелились впустую, голос растерял всю силу. Да и особой внятностью его просьбы всё равно не отличались, прерываемые протяжным мычанием и жалобным хныканьем.       К счастью, сегодня он пропустил свою рутину с обязательной кружечкой вечернего чая, так что никаких постыдных конфузов в ближайшее время не ожидалось. Что было бы, выпей он тот треклятый чай, вахтёр боялся даже представить. Возможно, он просто лопнул бы, как водяная бомбочка, и потом бы вовек не отмылся от жгучего стыда.       Тем временем основание языка снова расширилось, увеличившись в обхвате, и только-только привыкшее к вторжению колечко мышц снова предельно натянулось. Вероятно, будь он действительно нетронутой целкой, то вряд ли существо бы управилось с тугим и постоянно сжимающимся анусом, беря препятствие несдержанным и, прямо говоря, грубоватым нахрапом. Благо одержимость консьержа молочником и тут ему помогла, так что подготовке он поддавался куда более охотно, чем мог бы, не развлекайся он сам с собой время от времени. Да, бывало и такое, в компании некрепкого вина, одинокими вечерами в совсем пустой квартире.       Понятное дело, собственные пальцы никогда не ощущались так же хорошо внутри, как нечто более внушительное… и, чёрт, да даже разнообразные предметы фаллической формы, используемые как импровизированное дилдо, не могли сравниться с этим. Этот гибкий язык проникал настолько глубоко и с таким рвением, что занимал практически всё доступное пространство внутри, настолько, что ещё совсем чуть-чуть, и стало бы невыносимо. Не был бы он скручен, точно калачик, то, вероятно, можно было бы невооружённым глазом рассмотреть шевеление прямо через его живот. И, наверное, хорошо, что он не мог этого видеть.       Его внутренности, в отличие от уже практически побеждённого сфинктера, никак не протестовали против вторжения, потому всё более деформирующийся язык без труда мог проникать настолько глубоко, насколько тому хотелось. Как говорится, пределы лишь у вас в голове… но должен же этот предел быть хоть где-то?       Совсем скоро человек почувствовал что-то, что можно было описать только как преодоление какого-то очередного барьера его бренного тела, через который проник этот вездесущий язык, и это как раз стало тем «чересчур», которого, видимо, добивался доппельгангер. Мурашки пронизали чуть ли не каждую клеточку, а все мышцы напряглись, поджались пальцы. Это ощущение было настолько странным и внеземным, что в мгновение ока вскружило ему голову. Ему показалось, или только что его живот пробрало самой большой волной трепещущих крыльями бабочек за всю его жизнь?       Весь воздух покинул его грудь так же, как улетучились какие-либо связные мысли, и в следующий же момент тело ослабло: откинулась назад голова, конечности повисли, глаза закатились назад, и весь мир, что до этого перед ним безостановочно крутился, замер, затих и замедлился. Возможно, он даже отключился на несколько секунд, настолько это чувство было ошеломляющим и непостижимым для человеческого восприятия. А шейпшифтеру хоть бы что.       В конце концов, подметив в нём изменения, двойник пришёл к выводу, что парень расслабился достаточно, чтобы подготовку можно было считать завершённой, его долг — выполненным, а момент — как никогда подходящим для перехода к более активным действиям.       Язык стал постепенно уменьшаться, вызвав новую волну дрожи у консьержа и очередную слабую попытку уйти от этих ощущений, но то ли его тело уже было ни на что не способно, то ли его всё так же крепко держали — получалось только скулить, а вовсе не двигаться. Благо, вскоре эта пытка закончилась, примерно к тому моменту, как у парня закружились перед глазами звёздочки и его плавно раскрутили в лежачее положение, опустив нижнюю часть. Наконец ему удалось сомкнуть колени, пережидая, пока пройдёт онемение и боль в конечностях, а так же резь в животе и груди от длительного сдавливания.       Пока он витал в каких-то своих розовых облаках, доппельгангер внимательно оценивал результаты своего труда. Вахтёр чувствует, как его живота касается что-то горячее и влажное. Разлепив глаза, натыкается взглядом на весьма извращённую картину. Фрэнсис — точнее, его двойник — тщательно собирает языком белые капельки с его кожи. Он сглатывает сухим горлом и откидывает голову назад.       Это было выше его сил. Тело казалось настолько слабым, что вряд ли ему хватит энергии хотя бы на то, чтобы банально сесть. Но проблема быстро решается: вскоре его заботливо подняли, сходу и без предупреждения ставя на неслушающиеся ноги.       — Тебе хорошо? — вновь спрашивает оно, но даже при всём желании человек ответить не может. Он вообще мало что может в этот момент.       Потеряв опору стола, он падает вперёд, в объятия твари, и сам цепляется за неё, словно в ней же искал утешение и какой-то комфорт. Несколько секунд его действительно обнимают. Или, скорее, просто держат в кольце рук, чтоб не свалился в обморок.       — Погладить и сказать что-то приятное? — существо повторяет его же слова, сказанные ранее, и приходит к выводу, что именно это поможет привести человека в чувства.       Консьерж же уронил голову на плечо двойника и практически лёг на него, пытаясь отдышатся. Сфинктер пульсировал и сжимался, весьма сильно растянутый, между ног было мокро, дай бог только от чужой слюны. Он сильно вспотел. Сердце билось быстро, словно только что довелось бежать марафон. Слабость не спешила никуда деваться. На его спину ложится и гладит чужая рука.       — Ты такой слабый и беспомощный, так бы и съел, — воркует ему на ухо доппельгангер и ласково гладит по голове, перебирает волосы. Человек зажмуривается и прижимается к нему ближе. — Это вроде называется «милый»? Ты очень милый, — тварь прижимается губами к его виску.       Его голос заставлял мурашки ползти по загривку. Но всё же дурацкое сердце вахтёра предпочитает зациклиться не на плохом, а на том, что «Фрэнсис» делал ему комплименты. Ведь так было проще, чем думать о возможной скорой кончине. Его гладят, и это дарит уставшему парню умиротворение.       — Действительно, так просто сломать, — он ведёт носом по его шее, едва касаясь губами пульсирующих венок, жадно вдыхает запах. — Такой мягкий внутри, и сердце быстро стучит. Вкусно.       Язык проходится по его коже и собирает соль, руками консьерж цепляется за рубашку молочника. В ушах шумит, перед глазами на пару мгновений темнеет. Но его держат крепко, не дают упасть. Человек слепо доверяет.       — Ты хочешь ещё, верно? — существо издаёт какой-то низкий звук, похожий на ни то рык, ни то на мурчание крупной хищной кошки. Его рука ведёт по телу вахтёра и вниз, обводит таз, ягодицы, ещё ниже и касается растянутого прохода. Чувствует своей ногой, как к нему прижимается всё ещё твёрдый, напряжённый член. Удивительно, как у него получилось заработать эрекцию практически сразу после оргазма. — Мы ещё не закончили.       Ожидаемо, долго сказка не продлилась. Его разворачивают и укладывают лицом на стол, вновь заставляя раздвинуть ноги. Хотя, скорее просто направляя, в конце концов, его тело вовсе не сопротивлялось. В нём осталось совсем немного выносливости, чтобы стоять на своих двоих благодаря поддержке стола, и он отчаянно за него цепляется, чтобы не рухнуть на пол. Кажется, какие-то безделушки, которые он так бережно, но непредусмотрительно хранил у себя на рабочем месте, упираются ему в живот, но сейчас он точно был не в состоянии, чтобы их убрать.       Никакого шелеста ткани он даже отдалённо не слышит, но совсем скоро его задницы касается горячее и твёрдое, продолговатое нечто. Его ягодицы разводят в стороны и направляют достаточно крупную головку внутрь, но лишь немного на неё натягивают и останавливаются — существо не спешит вставлять сразу целиком.       — Хм… — доппельгангер притормаживает, смотря на едва вменяемого консьержа. Наклоняется немного, из-за чего его член проскальзывает глубже, и обхватывает парня за плечи. — Ты ведь на работе. Значит, тебе нужно работать, — приходит оно к внезапному логическому выводу. Слышно, как тихо, гаденько хохочет, падла. — Вдруг внутрь проберётся какой-то коварный двойник?       Оно в открытую смеётся, явно издеваясь, и тянет его на себя, тем самым поднимая в более-менее вертикальное положение и одновременно с этим насаживая на член. Консьерж охает и выставляет руки вперёд, боясь упасть обратно, упирается ладонями в мутное стекло перед собой. Смотрит на — слава богу — пустой коридор и кусает губы. Он очень надеялся, что, пока они тут развлекались, в здание никто не заходил, иначе точно он останется без работы и жилья.       …       Стоп, а он вообще закрывал дверь?       Глаза резко опускаются на приборную панель и видят горевшую зелёным кнопку. Поглощённый своими фантазиями, консьерж банально забыл поменять режим замка после того, как впустил в свою комнату доппельгангера. Что, если в порученную ему охранять резиденцию уже кто-то проник, пока он тут предавался разврату со сверхъестественной тварью?       — О боже! — вахтёр тут же тянет руку в сторону кнопки, намереваясь как можно скорее закрыть дверь. Инструкции были чёткими — никогда не оставлять замок открытым просто так. Кто знает, может, где-то здесь стоял скрытый счётчик, что при превышении лимита открытия замка поднимает тревогу? Он не успеет опомниться, а перед ним уже будет стоять полиция, скорая, служба спасения с бригадой Д.Д.Д. впридачу… И кто знает, это лишь его домыслы, или предсказание будущих событий?       В любом случае, существо перехватывает его запястья и тянет назад, скрещивая их за спиной и вместе с этим уводя за пределы досягаемости нужного переключателя. Потеряв равновесие, парень падает грудью на стол с заломленными руками, весь воздух снова вышибает из лёгких. Ему перестаёт нравится эта закономерность, когда каждый раз его куда-то толкают или как-то сгибают. В самом деле, он ведь не какая-то надувная кукла, чтобы предоставлять всем желающим свободные дырки в любой возможной позиции.       — Куда-то собрался, малыш? — его отпускают, но лишь на мгновение, чтобы удобней перехватить одной рукой. Видимо, больному сознанию этого извращенца намного больше нравилось зажимать его тело между собой и какой-то поверхностью, поскольку оно довольно быстро передумало заставлять смотреть вахтёра в коридор.       Тем не менее, в такой позе плечи консьержа быстро начало сводить лёгкой судорогой, по всему предплечью словно стали пробегать разряды молний. Хотел ведь, чтобы между ним и молочником проскочила искра? Как говорится, бойтесь своих желаний — новый девиз сегодняшнего дня.       Толком ответить ему не дают, очевидно, и не собираясь выслушивать его мнение — доппельгангер времени не теряет, сразу же начиная активные движения бёдрами. За те пару мгновений, пока его живот скручивало от вспышек острого удовольствия, вызванного стимуляцией измученной простаты, у вахтёра начинает бесконтрольно дрожать всё нутро. До какой там кнопки ему вообще сейчас было дело? Никакой, абсолютно никакой. Особенно тогда, когда все нервные окончания были настолько перегружены, что тело попросту не переставало выгибаться дугой, словно его жарили на электрическом стуле, а не жарил паранормальный хуй. Прямо примерный работник месяца, всем консьержам на зависть, ничего не скажешь.       — Нужно нажать… — непонятно как, но парень всё же пересиливает себя и лепечет дрожащим голосом. Выдавливая два тихих слова, зажмуривается от силы толчков существа, рвано хватая ртом воздух, словно собака.       — Без проблем, сладкий, — легко отвечают ему и действительно нажимают. Но не на кнопку, а на голову, чтобы упереть лицом в стол. Верно. Уточнения ведь не было, лишь призыв к действию, что шейпшифтер и осуществил. Да уж, у его породы логика была проста.       Казалось, дай доппельгангеру волю — он будет терзать его внутренности хоть до послезавтра, пока не надоест. Далее будет звать своих сородичей, так же обучая их на его податливом теле, а там, того и гляди, по всему городу будут шастать сексуально озабоченные двойники, нападающие на честной народ с целью выебать. Как-то неправильно он сейчас отдаёт долг государству, настраивая тварей на подобный лад. Ну, по крайней мере, пока что действительно занимался полезным делом — принимал весь удар на себя. И хорошо ведь принимал: входило, как по маслу.       К слову об этом…       — Что это?! — его глаза широко распахиваются, как только он понимает, что внутрь его задницы что-то полилось. Обильно так, щедро удобряя задний проход. Оно было горячим, и можно было бы подумать, что это было семя существа, но, во первых, его было слишком много, и во вторых, доппельгангеры разве имели полный набор необходимых органов?       Вряд ли он его настолько качественно прощупал, что смог и репродуктивную систему в совершенстве повторить. Тут разве что медицинское образование могло такое обеспечить. И вряд ли этот хрен зубастый мог быть врачом, хуже ведь Ганнибала Лектера. Последний хотя бы готовит, а не сырым всякое разное жрёт. В общем, вариант с тем, что это сверхъестественное семя твари, можно было сходу откинуть.       На самом деле, когда это густое нечто полилось по его ногам, оставляя за собой ощутимый на коже склизкий след, ему в голову закралась шальная мысль, что очень уж эта субстанция была похожа на его слюну, что так же окропила его глотку какое-то время назад. Кто знает, может, это была та же самая жижа, которая лишь выходила из другого места? Менее противно от этого не было, всё же оно продолжало стекать, дойдя до колен и опускаясь дальше. По коже бежали мурашки, пока он чувствовал, как густые капли плавно бегут вниз.       — М? У людей тоже так бывает, я сам видел. Но… — он замедляется немного, делая несколько плавных, глубоких толчков, каждый из которых заставлял жидкость немного просочиться наружу, собираясь по краям растянутой ранее дырочки. — Но нет, всё же это должно оставаться внутри тебя.       Существо попыталось заткнуть пустое пространство между своим членом и краями его прохода пальцами, свободно пропихивая несколько, и недовольно хмыкнуло.       — Нет уж, так не пойдёт. Тут слишком свободно, — бормочет двойник Фрэнсиса, и, кажется, к тому моменту мозги человека уже вовсе разлезлись в желе.       Он ничего не слышит и не понимает, чувствует лишь, как натяжение внутри становится всё сильней, и появляется лёгкое чувство жжения. Тем не менее, вскоре в него снова начинает литься жидкость, так обильно, что это чувство заглушает всю боль. В животе начинает тянуть и буквально распирать его — такое ощущение, словно ещё немного, и подступит к горлу.       — Стой, хватит… — кажется, шепчет он, может, просто шевелит губами, насколько хватает сил.       — Нравится, малыш? — он посмеивается голосом Фрэнсиса, позабавленное его реакцией. Это был действительно красивый, чарующий звук, что ни на йоту не подходил ситуации. — В тебе ещё полно места, не стоит так брыкаться.       Он, кажется, последние несколько минут не двигался вообще, разве нет? Даже рук уже не чувствовал, настолько они затекли. Вряд ли у него был хотя бы шанс пробовать «брыкаться» сейчас.       Неизвестно, сколько ещё это продолжалось, но в какой-то момент его руки всё же отпустили, перестав до боли сводить их за спиной. По ним тут же побежали разряды молний — даже сил двигать ими не было, они просто безвольно упали на стол. Зато какая-то часть тела доппельгангера в тот же момент оплелась вокруг его ещё каким-то чудом стоявшего члена, двигая по стволу несколько раз. Оргазм получается сухим, хотя сейчас он даже этого сказать не может, с тем, сколько всего липкого было под ним и между его ног, на полу в том числе. Уборщица их точно четвертует, причём обоих.       Толчки на время затихают — видимо, шейпшифтер в очередной раз оценивал проделанную работу. Но не успевает человек вдоволь насладиться нежданно дарованным отдыхом, подумать, что, может, наконец-то всё, его в конце концов отпустят, вот только… В наступившей тишине раздаётся писк домофона, что сопровождался звуком открывания подъездной двери. В таком состоянии, в котором он был сейчас, это вполне можно было списать на звон в ушах, и оглушающий стук сердца. Но, к его сожалению, доппельгангер тоже напрягся — это было ощутимо по тому, как он дёрнулся всем телом, сжав пальцы на изгибе его талии.       — Чёрт… — бормочет доппельгангер, прежде чем сгрести человека в охапку, словно котёнка, и сунуть его под стол, подальше от окна, что вело в коридор.       Скрипят колёсики офисного стула, пододвигаемого к столу консьержа, и следующее, что видит человек, подняв голову, это, как ни странно, самого себя, занимающего рабочее место. Всё, как положено, даже одежда та. Шейпшифтер смотрит на него несколько секунд его собственными глазами, и прикладывает палец к губам, чтобы парень сидел себе молча. Согласиться или как-то возразить у него нет времени — он слышит приближающиеся шаги, и остаётся лишь прижаться к ногам твари, что придвинулась ближе к столу. Да уж, в такой позе места здесь было не особо много. Оставалось лишь надеяться на двойника, чтобы тот ничего не испортил.       — Добрый вечер, — нараспев произносит доппельгангер его голосом. Он, конечно, никогда так не говорил, с таким лезущим изо всех щелей энтузиазмом, но ему ли судить? Ради него тут, вроде как, стараются. Сносно ведь, и хватит. — Ваши документы?       Человек по ту сторону окошка, судя по всему, немного мнётся, поскольку ответа никакого не следует. Настоящий вахтёр начинает нервничать и даже трястись, ведь что если доппельгангер не угадал и неправильно скопировал черты его лица? С одной стороны, на него никто никогда не смотрел дольше пары секунд, не обращая особого внимания на молодого парнишку, но всё ведь может быть? Возможно, попался кто-то особо внимательный, и через секунду с криком убежит вызывать Д.Д.Д. на подмогу для истребления твари. Этого им обоим однозначно не хотелось бы.       — Привет… — звучит немного неуверенно и достаточно тихо, приглушённо.       По началу консьерж не понимает, почему голос двойника внезапно зазвучал так далеко, словно за препятствием, но шестерёнки в его голове постепенно начинают крутиться, и до него доходит.       Это говорил не двойник Фрэнсиса, что сидел сейчас в его будке, и, возможно, спутал тональности. Это был настоящий Фрэнсис Моссес, что, по всей видимости, опять поздно вернулся с работы домой.       Ну что за жизнь у него теперь такая, а?       В тоне молочника как обычно чувствовалась характерная усталость, вызванная тяжёлой работой, апатичность даже. Один лишь его голос рисовал в воображении немного опухшие карие глаза, помятую рабочую рубашку, чуть неуверенную походку уставших после целого дня беготни ног. Такого никогда не скопировать никакому двойнику, он-то знает. Невозможно точь в точь воплотить в реальность все те мелочи, по которым он так нещадно тосковал каждый чёртов вечер, и проходящий одинаково хреново, уныло, свой жалкий холостяцкий день.       Пока в разговоре шейпшифтера, исполняющего обязанности консьержа, и молочника слышится затягивающаяся пауза, настоящий вахтёр чувствует, как на его макушку ложится ладонь. Она на удивление ласково проходится по его волосам, затем позволяет примостить уставшую голову на колено доппельгангера. Парень закрывает глаза и старается расслабиться. Кажется, из его заднего прохода и растянутого живота как раз начала вытекать та странная, вязкая жидкость, которой так усердно наполнял его двойник не более чем минуту назад.       — И тебе не хворать, — чуть более грубо отзывается доппельгангер, и консьерж пытается ткнуть его в ногу, чтобы не выходил из роли. Ладонь сперва тянет его за волосы, больно, но затем гладит вновь. Как бы там ни было, звуков ему издавать нельзя. — Ну? Не стой столбом, давай документы, — в его голосе слышится нетерпение.       Атмосфера была, мягко говоря, не самой лёгкой, но по факту, всё, что он мог, это сидеть и не подавать виду. Пусть лучше Фрэнсис побыстрее уйдёт, а он уже потом перед ним при случае извинится.       — Я тут подумал, — неожиданно начинает говорить Фрэнсис после небольшой паузы. — В прошлый раз, когда ты предлагал в кино сходить, я чересчур резко ответил. Тяжёлая неделя была. И ты, как я вижу, обиделся.       Затаив дыхание, вахтёр прислушивался к его словам и сгорал от желания оказаться на месте доппельгангера. В конце концов, это уже самый долгий разговор, который у него в принципе когда-либо был с молочником. И в нём он даже лично не участвует. Вот и поймал за хвост удачу.       — Да нет, что ты. Вовсе нет, — хоть вахтёру и не было видно лицо шейпшифтера в этот момент, но в свой голос он словно специально добавил сарказма. Прирождённый актёр, даже удивительно.       Моссес прочистил горло, тоже это подметив и немного замявшись.       — Предложение ещё в силе? — неуверенно спрашивает он, и вахтёр воодушевлённо кивает головой, надеясь, что двойник поймёт его намёк и ничего не испортит. Рука снова на затылок давит, к бедру прижимая. — Не знаю, что там крутят сейчас, но, может, на выходных?       — Я работаю на выходных, — на секунду консьержу показалось, что существо уже и в мысли к нему умудрилось проникнуть, но, наверное, оно просто глянуло на календарик у него на стене. На нём как раз было обозначено, в какие дни была его смена.       — Что ж, это немного усложняет задачу, — Фрэнсис вздыхает. Кусает губы и вахтёр, в голове пытаясь отсчитать дни и вспомнить, когда его выходные препадут на выходные молочника. — Какой у тебя график?       — Обычный, как и до этого, — видимо, этот ответ ничего Моссесу не сказал, потому двойник уточняет: — Четыре через четыре.       — Весьма удобно, — Фрэнсис хмыкает, ведь так у них оставался шанс подобрать подходящую обоим дату. — И какой же сегодня день?       — Пятница, — не задумываясь, отзывается двойник. Почему-то его уже даже тыкать не хочется, чтобы собрал свои извилины в кучу. А то непонятно — это он действительно такой гений, или притворяется просто.       — Нет, ну, это понятно, — Моссес прочищает горло, видимо, чтобы напряжение разбавить. — Я имел в виду твой рабочий день, какой это по счёту? Мы ведь уже виделись вчера, верно?       Вчера? Но ведь…       — Вчера на смене был Фред, — снова подсматривает в его календарике доппельгангер.       — Правда? Из головы, наверное вылетело, — проходит некоторое время, пока молочник вслух подсчитывал дни недели. — Кажется, нескоро ты будешь свободен в выходные. Я тогда попробую пораньше уйти с работы в какой-то из дней.       — Звучит неплохо. Буду ждать, Фрэнсис, — настоящий консьерж тихонько радуется, что доппельгангер решил не выкаблучиваться и довёл дело до конца. Кажется, ему придётся как-то его наградить. Ведь благодаря ему он пойдёт на свидание с Моссесом! Неужели что-то хорошее случилось в этот катастрофический день?       — Значит, договорились, эм… — молочник запинается, эта пауза в его речи звучит крайне неестественно. Словно он хотел что-то сказать, но просто остановился и мялся теперь. — Мм…       — Что-то не так? — спокойно переспрашивает доппельгангер.       — Нет, всё нормально. Уже поздно просто, пойду, пожалуй, домой.       Прежде чем молочник успевает попрощаться, двойник опережает его:       — Что такое, Фрэнсис? Ты забыл, как меня зовут? — вахтёр под столом хмурится немного. Если так подумать, это действительно звучало именно так. Он как-то этого и не заметил. Пока он погружается в свои мысли и вслушивается в ожидании ответа, ладонь доппельгангера продолжает перебирать его волосы.       Но они ведь виделись с Фрэнсисом каждый день, уже несколько недель подряд. Он даже с ним порой болтал, утром, вечером. И у него на юниформе всегда висел бейджик с именем. Может, двойник случайно закрыл его? Или и вовсе, не скопировал эту маленькую деталь.       — Да, если честно. Вылетело из головы, — Моссес немного нехотя, но признаёт свою вину. — Прости, не мог бы ты повторить?       — Спросишь у меня в следующий раз, — вахтёр не совсем понимает, почему двойник так категоричен. И Моссес, судя по его голосу, тоже такого не ожидал.       — Ладно… — говорит он неуверенно. — Тогда до завтра.       Слышится щелчок кнопки. Видимо, двойник сообразил, как открывается замок на двери, и решил поработать настоящим консьержем. Неизвестно только, для чего. Замок ведь и так открыт был.       — Эм, прости, но дверь закрылась, — снова звучит голос Фрэнсиса.       Уже без слов шейпшифтер снова нажимает на кнопку и молочник уходит. Наконец консьерж может вылезти из своего укрытия. Точнее, сможет, когда доппельгангер сдвинет стул и даст ему пройти. Тот почему-то не спешит. Лишь немного отталкивает кресло назад, чтобы заглянуть под стол. Ногой перекрывает ему выход, осознанно или нет.       — И ты всё ещё хочешь идти с ним в кино, Кайли? — двойник смотрит на него вопросительно, и почему-то консьержу становится неловко. И зачем нужно было использовать его прозвище, если он как на бейдже, так и в календаре был подписан просто как «Кайл»? — Он же тотальный неудачник. Даже имя твоё запомнить не потрудился.       — Ну… может быть, — он и сам уже ни в чём не был уверен, радость от назначенного свидания быстро угасала.       Доппельгангер берёт с его стола бутылку с водой и протягивает ему. Очень вовремя, а то у него уже язык еле во рту ворочался, прилипая к нёбу.       — И что такое вообще это кино, куда ты так попасть хочешь? Без того парня вообще никак? — существо откидывается на спинку кресла, и только сейчас вахтёр поднимает на него взгляд, рассматривает как следует. Так странно на самого себя смотреть, особенно с его поведением. — Если так надо, может, и я провести смогу. Притворюсь им и всё, делов-то.       В мгновение ока доппельгангер обращается, и перед ним уже сидит Фрэнсис, но почему-то это лицо ему нравится намного больше, чем лицо настоящего мужчины. Было оно как будто живей.       — А знаешь что? Давай. Сходим вместе в кино.