Fairytale

Меня душит, как Еву, что съела запретный плод. Сожалений не будет, ведь ты того правда стоил. Сердца фей и драконов железом морозным жжет, заключая под стражу в чужое дурное стойло. Это низость и подлость. Душа человека зла. Птахой бьется печаль под изъетым червями мозгом – его гложет, ломает, ведёт и несёт на слом, а хотелось волшебную сказку иль чудо-остров, но остался лишь остов, что зиждется на костях и останках всех тех, кто пришел – и с добром, и с боем. Свое сердце в горсти ты несешь, как кровавый стяг. Был и ангел, и черт. Не свезло, как всегда, обоим. Вновь пустая обойма кладётся в пустой карман – все, кто рыскали здесь и скитались, навеки стихли. Кровь разбавил густой, будто смолы, седой дурман, воздух в легкие въелся золистый, печной и рыхлый. Колыбель твоя – ночь, а несчастье твое – венец, что навис над челом, как проклятый Дамоклов меч. Вот на счастье тебе первозданный живой свинец, что окутает нежно фарфор твоих рук и плеч. Ты силен, это видно, однако, ты еле жив. Твое пламя чуть теплит в приюте груди и ребер. На еловых ветвях будет, странник, тебе, ночлег. Под мотивы терновника в круг ледяных надгробий феи время пускают в чарующий разум пляс, подзывая к себе и суля сладкий, хмельный сон. Ты ведь здешний, исконный, от этих еловых ряс в тебе вьётся и плещется маревый Альбион, и ноктюрновой хворью вонзаясь в упор души Земли Льдов и Туманов кочуют внутри тебя, будто кто-то однажды под сердце фонарь зашил и под руку взяла невзначай госпожа Судьба. Так теперь ты невольно навеянный проводник средь запутанных лисьих и фейских осенних тропок. Приземляются Ши на твой встрепанный воротник и венчают тебя плетями осин и дрока. Ты такой одинокий, что больно смотреть в глаза – прячешь их в капюшонах толстовок и складках шарфов, но, когда тебе надобно что-нибудь рассказать, ты являешь их всем – и они горят, как пожары.