Мальчик из Питера

На словах всё, может, и казалось проще пареной репы - но на деле же обстояло в миллионы раз сложнее. Фёдор привык заранее продумывать план для каждого своего действия: у него всегда были припасены сразу несколько вариантов развития событий для любого мероприятия - будь то сходить за хлебом или пойти толкать дурь. Но сейчас на кону было сразу несколько жизней - помимо его собственной, угроза теперь нависла как над Рустемом, который буквально поручился за них перед своим, как оказалось, братом, так и над Колей, который буквально выступил живым залогом. Так что прямо сейчас от его действий зависела дальнейшая судьба всех троих, что безумно его беспокоило, не давая дистанцироваться, чтобы придумать самый детальный и надёжный план. Поэтому, впервые в жизни, он решил не думать, а действовать по ситуации. Конечно, такая идея никогда бы не пришла в его голову самостоятельно - её туда милостиво подбросил Коля. После того, как они час лежали на его кровати и лениво целовались, изредка давая рукам блуждать по разгорячённому телу партнёра, он наконец решил поделиться своими переживаниями, умолчав, конечно, о самой цели, но упомянув, что ему необходимо вытащить некоторую информацию из Пушкина. Он просто пожал плечами и посоветовал плыть по течению - сам парень всегда использовал этот метод, и, по его словам, подводит он редко. Хмыкнув, Фёдор, устроившись поудобнее, положил голову ему на грудь и крепко задумался. Проиграв в голове сразу несколько предполагаемых планов он пришёл к выводу, что ни один из них не имеет даже половины шанса на успех. В этом случае, похоже, ему и впрямь могла помочь лишь слепая удача... И именно поэтому, шагая вдоль расчищенной, аккуратно заасфальтированной дороги мимо дорогущих особняков прямо к дому Пушкина, он не имел совершенно никаких планов. В кармане тёплой куртки лежал злополучный конверт с деньгами - теперь он был безвольной марионеткой, за ниточки которой тянули сразу два преступных авторитета, наблюдая за тем, как он медленно движется к тому моменту, когда однажды просто не выдержит и развалится на части. Это было сродни самоубийству, но других вариантов у него сейчас просто не было. Он ненавидел, когда его планы шли наперекосяк, но сейчас-то и самих планов у него не было - лишь слепая надежда. Скрипя ветхими ботинками по слякоти, скопившейся на обочине, он вдруг начал шептать себе под нос слова молитвы, которой его когда-то учила мама - это был не пресловутый "Отче наш", не молитва Богородице, не символ веры - признаться честно, он не особо-то и верил, что где-то там, высоко в небе, и впрямь обитает сверхсущность, способная творить чудеса. Но сейчас, когда его жизнь буквально висела на волоске, он всей душой надеялся, что есть в этом мире что-то, гораздо больше него самого - Бог, карма, вселенная. Что-то, что сейчас смотрит на него, маленького и беззащитного, и может спасти его. - Да воскреснет Бог, и расточатся врази Его... - шептал он, опустив взгляд себе под ноги - и да бежат от лица Его ненавидящие Его, яко тает дым - да исчезнут, яко тает воск от лица  огня: тако да погибнут бесы от лица любящих Бога, и весели глаголящих... - он запнулся, дальше - забыл. Вдохнув, он начал заново - как мантру. Это помогло войти в некий транс, дистанцироваться от того, что он идёт на верную смерть. Впереди показался двухэтажный дом, знакомый ему с детства - дом его первого, да и единственного за многие годы друга. Одно из немногих мест, куда его вообще отпускали - до четвёртого класса, точнее, до того самого случая. Ему там нравилось намного больше, чем где-либо до этого: просторные, чистые, уютные комнаты, добрая няня, которая частенько его тетешкала, называя молодцом, полное отсутствие какого-либо контроля - мальчики были предоставленны сами себе. Они могли хоть до ночи беситься, кричать, бегать по коридорам и лестницам, бить и ломать что угодно, но им бы ни слова никто не сказал. К тому же,  у Пушкиных всегда была еда, много еды. О, еда у Пушкиных была везде - дефицитные батончики "Сникерс" лежали у них в гостиной в дорогой хрустальной вазочке. Они не боялись, что их украдут - наоборот, они стояли там, чтобы их брали! Когда Фёдор впервые их там увидел, он - конечно, с разрешения - взял себе сразу несколько, и, как только мать забрала его, украдкой предложил ей один. Она, воровато оглянувшись по сторонам, наклонилась к нему, и, аккуратно взяв сладость из цепких детских пальчиков, раскрыла обёртку, с благоговением вынимая оттуда шоколадку и разламывая пополам - они наблюдали, будто в замедленной съемке, как тонкая паутинка карамели тянется от одной половинки к другой. Она протянула половинку побольше сыну, но тот лишь замахал руками, мол, ешь, мамочка. Она, лишь бросив короткий голодный взгляд на сладость, мигом набросилась на неё с такой жадностью, что он слегка ошалел. Они съели все сладости по дороге домой, чтобы отец ни в коем случае не узнал - на дворе был Великий пост, и что-либо, слаще хлеба, было строго запрещено. Но сейчас это место, когда-то ставшее для него оплотом безопасности и тех крох спокойного детства, которые он смог урвать, представлялось ему вражеской крепостью - он стучал в неё, будто шпион, пришедший разрушить её изнутри. Железную уличную дверь открыл охранник - он лишь кивнул на вход. Пройдя мимо сада, где они в детстве играли и купались в небольшом бассейне, он наконец подошёл к прочной, бронированной входной двери дома. Нажав на звонок, он принялся ждать. Дверь ему открыл сам Шура, придерживаясь за небольшую тумбочку у входа. Фёдор сразу понял, что тот пьян: сильный запах перегара и травки ударил ему в нос вместе с жаром, исходившим изнутри. Играла громкая музыка, кто-то смеялся и кричал, звенели бутылки и, кажется, кто-то упал - парень ошалело смотрел на друга детства, пытаясь понять, что происходит. - Ты устроил в доме своих родителей вечеринку? - вместо приветствия спросил он. Толстые губы Пушкина растянулись в ухмылке. - А что, завидуешь? Завидуешь, что нихуя подобного устроить не можешь, а? Признавайся, завидуешь? - тот вдруг схватил его за грудки - Скажи, сука, что завидуешь. Не поверю, что ты прямо такой дохера святой, блять, - сглотнув, Фёдор вдруг решил схватиться за этот шанс. Повинуясь мгновенному порыву, он, опуская взгляд, пробормотал: - Завидую, - спустя секунду Шура громко расхохотался и вдруг затащил его внутрь дома, закрывая дверь. Схватив за руку, он потащил Фёдора в огромный зал, совмещённый с обеденной - там сейчас находилось не менее двадцати парней и ещё столько же девушек - судя по нарядам и общей развязанности, они были то ли эскортницами, то ли обычными проститутками. - Смотри, - продолжал пьяно бормотать Шура - смотри, блять, и завидуй, ублюдок. Это всё - моё. Захочу - эти бляди щас на стол залезут и устроят оргию. Захочу - и разнесу тут всё к хуям, а мне нихера никто не скажет. Потому что это всё - моё. И ты - мой. Думаешь, у меня реально проблемы какие-то? Да нихуя подобного, живу припеваючи, а вот ты... Сука, - он хрипло захохотал и схватился за массивный дубовый стол, чтобы не упасть - знал бы ты, сучёныш, скольких сил мне стоило тебя найти, так ещё и заставить платить за своё лицемерие... Как же я тебя ненавижу, мразь ты лживая! Думаешь, весь такой святой, так тебе всё жопу должны целовать? Да хуй там плавал! - он поднял свои поросячьи глазки и посмотрел Фёдору в лицо, которое он старался держать ровным, несмотря на всю пучину чувств, бушевавшую у него внутри. Толпа не обращала на них абсолютно никакого внимания - громко играла музыка, веселье было в самом разгаре, и никому не было дела до пьянчуг в углу, несущего бред. Они стояли прямо у входа, и смотрели друг на друга несколько, казалось, бесконечных мгновений, прежде чем Шура снова заговорил - едва слышно сквозь громкие басы, но Фёдор услышал каждое произнесённое им слово. - Да я просто решил макнуть тебя в говно мордой, и посмотреть, как ты всё своё лицемерие сбрасываешь. Людей к этому важных привлёк - друзей батиных, Сигму этого ебаного, всех, блять, поспрашивал - а нашёл нечаянно. И теперь смотрю, как ты, блядота ебаная, медленно умираешь. У тебя нет будущего - ты торч блядский, который через год будет свою спидозную жопу подставлять за соломку, - в глазах Шуры он видел чистую ненависть. Так смотрят обычно на тех, кто разрушил жизнь нескольким семьям. Что?... Фёдор изо всех сил сохранял спокойное выражение лица. От поступившей информации у него слегка кружилась голова и давило в груди. Он продолжал молча смотреть в пышущее злобой лицо, продолжая внимательно слушать тихую пьяную тираду, не пропуская ни слова. - Нашёл я тебя через знакомого, и хотел убить. А потом решил, что для такой свиноты это мягко, - задыхаясь, продолжил он - и решил опустить. Макнуть мордой в говно, посмотреть, как ты сам на дно скатишься. Ты с этим, - он мерзко гыкнул - сам справляешься, но, сука, как же приятно за этим наблюдать! Со дня на день ты и сам товар юзать начнёшь, а через год свою жопу спидозную подставлять начнёшь за соломку. Да у меня хер встаёт, когда я вижу, как ты разлагаешься, - он сосредоточил в этом слове всю свою ненависть, выплюнув его, как последнее ругательство, - друг. Внезапно он округлил свои поросячьи глазки и стремительно прикрыл рот рукой. На секунду Фёдор было подумал, что тот пришёл в сознание, но тут Шура согнулся, и его вырвало - прямо на дорогой персидский ковёр. Он завороженно смотрел на то, как Пушкин уничтожает дорогую вещь своими рвотными массами, не в силах пошевелиться. Резко опомнившись, он откинул державшую его всё то время руку, и поспешил к ничего не замечающей толпе поодаль. - Извините, вашему другу плохо... - тихо обратился он к одному из тусовщиков, но тот, кинув беглый взгляд в сторону Шуры, лишь пожал плечами. - Мне-то что? - легко бросил он и вернулся к размеренным движениям под новомодные танцевальные биты. На негнущийся ногах Фёдор покинул это место. Выйдя за пределы дома он первым делом вдохнул полной грудью свежий воздух, показавшийся роскошью после спёртого смрада дома Пушкиных. Запах хвои и мороза слегка обжигал нос, но сейчас это ему было нужно как никогда - он до сих пор не мог переварить всю ту информацию, свалившуюся ему на голову. Голова кипела, как чан с водой в кузнице - он не мог сосредоточиться на одной мысли. Шагая настолько быстро, насколько он только мог, оставляя позади весь этот прогнивший насквозь район, он, наконец, увидел вдалеке пустую автобусную остановку. Сорвавшись, он перешёл на бег, цепляясь наконец за неё рукой, как за спасательный круг, пытаясь отдышаться. В голове в этот момент как будто лампочка щёлкнула: какие-то высшие силы и впрямь даровали ему спасение, хоть и несколько изощрённое. Что же это было? Бог? Дьявол? Какие-то духи древних славянских богов? Свалившись на колени прямо в сугроб, он принялся лихорадочно молиться этой невидимой силе, ясно ощущая её присутствие. Он был настолько истощён, что не мог здраво думать - лишь чувствовать, как колени намокают от талого снега, да бешено колотиться сердце. Во внутреннем кармане куртки лежал злополучный конверт - каким же ничтожным он сейчас казался ему! По сравнению со всем, что сейчас произошло, это не имело никакого значения - сейчас Фёдор будто обрёл некое просветление, устремляя взгляд в небо и шепча бессмысленные слова благодарности вникуда.