Піаніст

***

Львов, апрель 1928 г. Юрия можно было назвать таким человеком, который вряд ли поймет, когда над ним шутят, а когда вопрос дня — серьезней некуда. От того-то восемнадцатилетний студент в растерянности застыл на пороге комнаты в доме друга, где в последние недели бывал чаще, чем в академии. — Розумієш же, який це шанс для нас, Юрко! Роман пытался сохранить какое-никакое подобие суровости — выходило не очень, глаза выдавали. Однако в вопросах одурачивания брата он был эксперт, поэтому ворвавшееся в просторную, но пыльную от бумажных нотных Карпат комнату недоразумение в мятой рубашке, полурасстегнутом жилете и с видавшим виды пиджаком в руках казалось грохнется всем своим весом на пол от ошарашившей его новости. — Ти... як? А як ж-же… — юноша не заикался, обычно. Он перевел взгляд с брата, Романа, сидевшего за фортепиано, на хозяина временного пристанища их квартета — Козак во фраке (что, скорее, подчеркивало его индивидуальность, чем снобизм) закрыл лицо рукой и, кажется, подрагивал всем телом, что было истолковано Юрием не иначе как волнение и истерический плач. Картину, представшую перед студентом, завершала недавняя «Стрелецкая рапсодия» Людкевича, доносившаяся из граммофона. Первым сдался Козак. Под оглушительные клавишные аккорды и струнную партию раздался оглушительный смех Евгена. Юрий попытался отыскать взглядом поддержку в виде их скрипача, но тот, как водилось, пропадал где-то в особо неприличных заведениях, якшаясь с очень приличными людьми. — Ну все, все, досить! Шухевич-старший расплылся в улыбке и посмотрел на вконец растерявшегося младшего брата. — Так це жарт? Ви сміялися з мене? По всей видимости, не останови его тогда Козак, так бы и ушел их мальчишка со всей присущей юности пылкостью из квартиры, из дома, а может и из себя. — Це всього лише запрошення виступити в ресторані. Ну в тому, який на Панській, — Евген, который абсолютно точно на самом деле являлся ведомым, а не ведущим в их небольшой музыкальной группке, взмахнул руками и завалился в кресло, закинув ногу на ногу, — Коли б запросили… — он мечтательно прикрыл глаза и начал перечислять известные элитные заведения, именем одного из которых они и напугали доверчивого Юрка. Роман на это только закатил глаза, не ожидая от друга ничего другого, помимо бездумной погони за славой, иногда даже очень бездумной… Как было, например, тогда, в Станиславове. — Ходи до мене, — он подозвал брата, так и стоявшего в дверях. Недовольный вид последнего его даже смешил. Обижаться на шутку — в духе Юрия, но, право, пора бы повзрослеть. После небольшой театральной паузы оскорбленного, певец все же заглянул в ноты старшего брата и принялся напевать себе под нос мелодию новой песни. — Ромцю, — вдруг тихо позвал Юрий, замолкая, — Кажуть, що відрахувати можуть, — в голосе юноши не было дрожи, но слышалась тревога, — Тебе і мене… не знаю, чутки поки, але сьогодні викликали до пана… — Тшш, — жестом руки остановил брата Роман, не отрывая взгляда от задремавшего Козака, — Юрцю, вдома вже, — он посерьезнел. От УВО в последние недели не было никаких известий. Засели, сидели, как мыши, а кто-то просто — сидел. Все это если и вело к чему-то, то слишком медленно, слишком. — А поки заспівай так, щоб цей бовдур прокинувся! — Шухевич-старший ударил по клавишам и повернулся к брату, заулыбавшись. И Юрий, ответив на улыбку, запел. Хотел бы Евген никогда не пробуждаться от этого антиакадемического ора, но братьев Шухевичей, что хохотали уже над ним, ни коем образом его желания не беспокоили. Он готов был возненавидеть их за подобную выходку, но тут Роман по-человечески заиграл, а Юрий, сжалившись над тонким слухом основателя квартета, по-человечески запел. Музыкант не мог не залюбоваться этими двумя молодыми мужчинами, что так и излучали жизненную силу. Казалось, таких, пышущих здоровьем и энергией студентов, спортсменов, музыкантов должно непременно ждать великое будущее, слава и всеобщее восхищение; но во всем этом прослеживался какой-то изъян, излом… то ли в том, что во взгляде старшего из братьев скользила сквозь искринки смеха режущая глаз решительность, разрушительная обреченная решимость, или же дело было в каплях крови на светлой рубашке младшего, не замеченные Евгеном ранее. «Бог з ними» — решил Козак, прежде чем опять откинуться на кресле и не думать ни о чем. Краков, 25 июня 1941 г. — Ми повинні увійти до Львова якомога швидше! Обер-лейтенант Герцнер наслаждался табачком, разглядывая дорогой сердцу портсигар, подаренный несколькими неделями ранее женой. Последнее, чем он хотел заниматься в данный момент, так это выслушивать претензии Шухевича. — Wir müssen schneller in Lemberg sein! — Роман повторил на немецком, встав из-за стола, на котором лежало несколько листов с донесениями об обстановке на занятой большевиками родной земле. Это ненадолго. День-другой и они вступят в город. Вот только нацистское командование все тянет — отправляет свою семнадцатую армию, откуда Штюльпнагель с радостью сообщает об удачных ударах по группам красных войск и о взятии Перемышля. Сотник батальона «Нахтигаль» не курит, но, глядя на Герцнера, тяга к одной спасительной сигарете все возрастает — он не спал третьи сутки. — Друже командире, — в кабинет вошел Гудзоватый и обеспокоено осмотрел присутствующих, — Це вам, — он протянул письмо. От ОУН(б), не подписано. Слова содержат в себе ободрение и радость от предвкушения великого свершения. Однако Шухевичу не до преждевременных празднеств, ведь на кону будущее Украинской державы, которое сейчас в его руках. — Was steckt in dem Brief? — немецкий командир крайне незаинтересованно задает рядовой вопрос. Будь на его месте Оберлендер, тот бы тотчас же перепроверил каждую строчку шифрованной телеграммы. — Nichts, — отвечает Роман и выходит из пропитавшегося табачным дымом помещения вслед за «Василем». В коридоре темно, хоть и в Кракове середина дня. «Василь» не мнется, лишь собирается с духом и поднимает взгляд на командира. Глаза говорят за язык. И в какой-то момент самому Шухевичу кажется, что он готов согласиться, но здравый смысл перевешивает все еще теплящиеся внутри юношеские безрассудные порывы. — Ні. Не зараз. Гудзоватый доверяет командиру, поэтому кивает, соглашаясь. Не без сожаления — они ведь готовы… Он, да и весь батальон! Что им приказы немцев? «Василь» разворачивается, уходит, как вдруг вспоминает одну деталь. — Ваш брат… — он оглядывается на сотника, чья фигура в полутьме и в немного будто бы большеватой форме почти скрывается обратно в кабинете. — Так. У в’язниці. У НКВС. За Шухевичем захлопывается дверь, а за ней раздается ленивое немецкое негодование обер-лейтенанта. Львов, 30 июня 1941 г. Летний знойный ветер разносил трупный запах по городу. Казалось, все они шли по его следу — в самую сердцевину смердящего пекла. Улицы Львова встретили их роем мух над разбросанными телами расстрелянных заключённых. Расстрелянных отцов, сыновей, братьев, друзей. Все они были посмертно или еще при жизни изуродованы, убиты и выброшены большевиками, в спешке и ужасе покидавшими Галицию. Немцы смеялись. Веселились, готовые в это же мгновение устроить по случаю вхождения во Львов грандиозный банкет. Не их то родных и близких валялись обнаженные тела возле Бригидки. — Друже командире! Роман слышал, что его звали. Слишком много дел, слишком много не терпящих отлагательства обязательств. Нужно, нужно… Нужно только отыскать, и он будет готов, он откликнется на приветствие рядового… Или кто там его требует? Шухевич не замечает в какой момент, покинув стены тюрьмы, начинает смотреть не перед собой, а под ноги. Конечно, конечно командующий батальона не идиот, он все понимает, но надежда, что теплилась последние дни, была слишком сильной, чтобы тотчас же исчезнуть при виде трупов. Они никого не оставили в живых. — Ich frage mich, ob sie uns dieses Material speziell für Propaganda überlassen haben? — Оберлендер обводит взглядом этот самый «материал», обращаясь к Герцнеру. Юрко лежит лицом вниз, но Роман знает, что это он. На бритый прострелянный затылок садится муха.

***

«…волею українського народу…» «…за яку поклали свої голови…» «…вела в останніх десятиліттях кривавого московсько-большевицького поневолення...» Шухевич не смотрит на Стецько, не смотрит и на недобро-глядящих на оуновцев немцев. Там, внизу, под балконом, толпятся горожане. Их лица полны радости, смятения, нетерпения, интереса и совсем немного страха. Людям свойственно бояться неопределенности и перемен. Целая гамма эмоций. День близится к вечеру, летнее солнце скоро скроется за крышами домов, но пока оно щедро озаряет родной город своим светом. Только запах все еще стоит. Тот мертвецкий, трупный… или кажется? Роман почему-то улыбается, увидев в толпе молодого человека в мятой рубашке и с пиджаком руках, внимательно слушающего слова Акта. Конечно, Юрко так же бы стоял там, нет, или рядом — плечом к плечу, и… и был бы неимоверно горд, безумно счастлив! «…хай живе Суверенна Соборна Українська Держава…» Пианист на мгновение переводит взгляд на свои руки. Земля застряла в ногтях. В этой земле лежит теперь его брат. Центральная площадь залилась выкриками гасла, а над городом взвился синьо-жовтий прапор.