Шэньцы

— Мама, мама! — мальчик лет четырех то и дело одергивал высокого стройного парня, что в очередной раз ругался с продавцом живописных принадлежностей. Не дождавшись реакции, мальчик вновь нетерпеливо потянул за подол верхних одеяний, однако молодой парень лишь похлопал того по голове, между делом снисходительно добавляя: — А-Юань, подожди, мама разговаривает с одним очень упертым торгашом, — будь А-Юань чуть выше или покойся он на руках молодого заклинателя, то за милой улыбкой он заметил бы и нервно дергающийся уголок глаза. — Торгаш здесь ты, раз предлагаешь отдать товар за бесценок! Эти листы — первоклассный папирус, созданный для высшей каллиграфии! — старик, в праведном гневе воззрился на наглеца, не знающего цены чужому труду. Вэй Усянь лишь скрестил руки на груди. — Да ты их закупаешь в Юньмене за гроши, а тут перепродаешь с наценкой, — на этих словах старик и вовсе побелел, а юный заклинатель продолжил, — Ты все равно на эти медяки пойдешь и купишь редис, так возьми мой, что он, и медяка по-твоему не стоит? А-Юань с еще большей силой задергал Вэй Усяня за темные полы ханьфу, практически повиснув на его платье. Мальчик порывался показать, как думал сам Вэй Усянь, очередную безделушку на рынке, но у молодого заклинателя была куда более важная миссия — всучить редис этому сучьему старику за эти сучьи листы бумаги. — Мама, богатый гэгэ... — снова затараторил мальчик, но Вэй Усянь мягко отодвинул его в сторону и продолжил важные стратегические переговоры: — За десяток листов — полмешка редиса, по рукам? — Вэй Усянь выудил злополучный редис из-за пазухи и поставил всю охапку прямо перед позеленевшим лицом торговца. — Хочешь обойтись двумя медяками, так сам и плетись в Юньмэн за товаром, наглец! Ты… — старик открыл было рот для новых возмущений, как на лицо его легла тень, отбрасываемая стоящей впереди фигурой. Перед его глазами мелькнули развевающиеся белые одежды, и торговец во все глаза уставился на незнакомого человека за спиной наглеца. Наглец же, не замечая надвигающейся бури посреди ясного дня, с еще большим упоением продолжил: — Ну вот, раз разногласий больше нет, то и листы теперь мои, — Вэй Усянь, самодовольно прикрыл глаза и отвел руку в сторону, как неожиданно почувствовал невесомое прикосновение пальцев и приятную тяжесть металла на ладони. С удивлением он воззрился на собственную руку и покоившиеся на ней несколько увесистых серебряных ляней. — Сотня листов, кисть для каллиграфии и тушь. — произнес ровный голос позади него, и замешательство на лице Вэй Усяня быстро сменилось на беспечную радость и игривый блеск в глазах. Торговец, что до этого лишь строил недовольные гримасы, сейчас склонился в почтительном поклоне. — Аа, ну что же вы раньше не сказали, что платит господин, так бы я сразу приготовил для вас альбомы да свитки… Ох, где же это они… запропостились… — желание затевать споры как рукой смело, и вышедший из оцепенения торговец заохал, принявшись собирать товар и упаковывать многострадальческие потертые листы. А-Юань, чьи глаза до этого светились смущением и восторгом, мигом переметнулся к Лань Ванцзи и с радостным возгласом зарылся в белые одежды «богатого гэгэ». Вэй Усянь, посмеиваясь, потрепал мальчика по волосам: — Значит, как богатого гэгэ видишь, так сразу о бедном гэгэ забываешь? — Вэй Усянь состроил обиженное выражение лица, и А-Юань виновато обернулся к заклинателю, не переставая обнимать ханьфу Лань Ванцзи. И мальчик действительно обиделся бы, если бы через мгновение Вэй Усянь не рассмеялся снова, попутно щипая того за нос. Лань Ванцзи молча наблюдал за смеющимся Вэй Усянем, не отрывая взгляд от его улыбки. Он смотрел пристально, смотрел со знакомым, напряженным выражением лица. В груди Вэй Усяня снова разлилась горечь, и улыбка его надломилась. Он знал, что скажет Лань Ванцзи; эти слова он выучил наизусть. — Вэй Ин, — осторожно начал он, однако раздраженный голос заклинателя перебил его: — Лань Чжань, хватит. Я не вернусь. Лань Ванцзи потупил взгляд. — Ты каждый день приходишь сюда и твердишь одно и то же, — горькая тяжесть вновь упала на его плечи, и пустота на месте золотого ядра отдавалась холодностью, фантомной пульсацией, оторванной конечностью, что продолжает болеть даже после ампутации. А-Юань по-детски недоуменно смотрел на сжимающиеся кулаки Лань Ванцзи. Инстинктивно он обхватил руку заклинателя ладонью, в неловкой попытке успокоить «богатого гэгэ». Он часто слышал разговоры о том, как Сянь гэгэ следует закопать живьем, расчленить, забить до смерти. Быть может, если он будет достаточно добрым с «богатым гэгэ», то и на «сянь гэгэ» он не будет держать зла? Вэй Усянь тем временем раздраженно повернулся к лавке, наблюдая за тем, как дряблые руки старика перевязывают недавно купленные товары. — Если хочешь подкупить, то замахиваться нужно выше, второй нефрит Клана Лань, — холодно заметил Вэй Усянь, так и не обращая взгляда к заклинателю. Но даже посмотри он сейчас на Лань Ванцзи, одного он видеть точно не хотел — его разбитости. Его полный жалости взгляд. Забрав свертки с прилавка, он повлек за собой А-Юаня, слегка придерживая мальчика, чтобы тот не запнулся о подол черных одежд. Старик вновь раскланялся неизвестному заклинателю, а Вэй Ин молча последовал в свою хижину. И с досадой услышал чужие шаги позади, что вторили его собственным. Оборачиваться Вэй Усянь не хотел. На полпути Лань Ванцзи молча поравнялся с ним, а А-Юань печально взглянул на поссорившихся, как он искренне полагал, родителей. Дойдя до небольшого селения, у самого входа в хижину, Вэй Усянь, игнорируя присутствие Лань Ванцзи, нарочито весело проговорил: — А-Юань, давай быстрее, иначе пропустишь ужин. Ванци-сюн был достаточно щедр, так что даже редис остался. А на прошлой неделе я выторговал целый мешок риса и специй. — Вэй Усянь весело щелкнул пальцами и улыбнулся, и А-Юань почти поверил, что всё в порядке. Лань Ванцзи обратился к нему тихим голосом: — Я могу оплатить еду в городе. Вэй Усянь не обернулся. Снова. — Этот Ванцзи был достаточно добр, чтобы оплатить бумагу и тушь. Вэй Усянь увлек за собой мальчика и тот, с небольшим зевком, уставший от вечернего холода и прений взрослых, послушно засеменил вслед за «сянь гэгэ» в пещеру, где Вэй Усянь тратил уйму времени на создание новых талисманов и ритуалов, а мальчик носился рядом, создавая некую идиллию счастливой семьи. В последнее время даже жители маленького поселения казались напуганы — Вэнь Цин всё чаще уходила за лекарственными травами, а Вэнь Нин пропадал за работой и редкими вылазками в город, стараясь поправить бедное положение деревни. Лань Ванцзи знал, что Вэй Усянь недоедал, а поток жизненно важной энергии ци почти истощился — Вэй Ин выглядел почти полупрозрачным; а к вечеру, когда А-Юань спал, убаюканный мерным пением родителя, и вовсе походил на недавно взошедшую луну. Лань Ванцзи, освещенный лунным светом и редкими проблесками красного фонаря, так и остался стоять у входа. В конце концов, Вэй Усянь не вытерпел: — И долго ты собираешься там стоять? — протянул Вэй Усянь почти обреченно, со вздохом, полным безмерной усталости. — Ты говорил, что хочешь нарисовать портрет. Взгляд второго нефрита, прямой и искренний, пробирающий хуже вечернего озноба, обратился к Вэй Ину. Гордая осанка, прямой стан. Вечно белый, вечно чистый, подернутый дымкой возвышенности белоснежный нефрит. От безысходности руки Вэй Ина опустились плетьми, но было ли чему разочаровываться еще больше? Он повернулся к нему с той мягкой и невесомой улыбкой, которой улыбаются мертвецы. Сердце Ванцзи пропустило удар, когда невесомый призрак, в котором он пытался разглядеть своего возлюбленного, указал на незаметный проход, скрытый едва ли работающими талисманами. Тонкая рука, бескровная, изрезанная вдоль и поперек, провела его по полупустым покоям, и в тишине ночи на дешевый и потрепанный лист папируса опустились первые капли черной туши.

***

Заклинатель окинул взглядом небольшую гору, дорога к которой была вымощена кровавыми следами. Вокруг была лишь выжженная земля, а по когда-то милой лужайке будто прошелся караван нежити, оставляя за собой сломанные мечи, отрубленные конечности и горы трупов, что на подобии плетеных изгородей, обрамляли путь к логову Старейшины Илин. Мэн Яо сглотнул, и взгляд его метнулся к наспех начерченной карте в руках. Всё правильно. Всё должно быть правильно. Лишь бы эти идиоты не догадались. Скользя взглядом по расчленненным, зарезанным, обезглавленным остаткам клана Вэнь, Мэн Яо в который раз усмехнулся. Насколько глупым должен быть человек, решивший, что сможет в одиночку защитить немощных старух, больных, да сирот? С видимым отвращением, будто под его ногами покоились груды несвежего рыночного мяса с налетевшими мухами и смрадом, он оттолкнул один из трупов ногой. Не носи он сейчас лучшие свои одежды, непременно втоптал бы в грязь эти лица, смешивая с гнилью и грязью ненавистный клан, ненавистные красные одежды. — А-Яо, здесь! В этой пещере, — послышался голос впереди, и Цзинь Гуаньяо поморщился от резкого возгласа адепта. Сапог, что навис над разлагающимся телом, остановился. Одернув одежды, заклинатель пошел туда, откуда донесся голос товарища. Пройдя несколько десятков метров, Мэн Яо остановился у полуразваленного входа. Прямо в центре пещеры, на голой земле, ещё виднелись следы страшной бойни. В ужасном, ритуальном круге — скелеты изгнивших трупов, с поломанными зубами и ошметками чужой одежды во рту. У сводов пещеры — клубни темной энергии, удушающие, подобно плесени и отраве наседающей на легких. А посередине — рытвина. Кровавое углубление, где должен был покоиться труп заклинателя, но вместо него — остатки костей, мозговой жидкости и багровый скрежет пальцев по твердой земле. Цзин Гуаньяо осмотрел место каннибализма с той же холодностью, с которой заглядывал в лица трупов у начала тропы. Небрежным жестом он подозвал молодого адепта. — Хуайсан, здесь ничего? Конечно, он и сам перерыл здесь все сверху донизу. Но стоило ли рисковать хоть толикой потерянной информации? Любая запись — будь то изобретение или очередной компромат — была на вес золота. — Ничего, снаружи все также чисто, — заклинатель достал листок и показал Мэн Яо на убористые строки иероглифов поверх того местоположения, где и произошло линчевание великого зла, — на картах ордена это не отмечено, но здесь говорится о предполагаемой сети пещер. Быть может, сможем что-то найти… — Так веди. — отрезал Цзинь Гуаньяо. Заклинатель лишь послушно кивнул и повиновался. По извилистым тоннелям оба двинулись вглубь, освещая путь энергией ци. Чем дальше они шли, тем чаще натыкались на провизию и совсем свежие трупы — будто те, кто смогли выжить при осаде, скончались от голода и темной энергии, что после смерти Старейшины начала поглощать души людей, будто до этого голодала веками. Не будь они заклинателями и не запасись они защитными талисманами, то гарантированно умерли бы от искажения ци. Цзинь Гуаньяо покосился на Не Хуайсана, когда помещение осветил тонкий утренний свет. Они вышли в новую пещеру — более просторную и светлую, с проблеском лучей из-под груды обвалившихся камней. Огромное помещение, сверху донизу исписанное убористыми символами, заклинянаниями и кипами исследований человека, что несколько лет не видел нормального общества людей и медленно сходил с ума в одиночестве. Идеально. Секретные записи и наработки Старешины Илин — ценнейшее из сокровищ, а потому оставлять свидетелей совсем не хотелось. И тем не менее, из всех окружающих его людей один лишь Не Хуайсан удостоился доверия Гуаньяо. Он неспеша семенил за Мэн Яо, с неким благоговением посматривая на кровавые стены, что больше походили на записи сумасшедшего. — Вэй Усянь… Как это он… — Хуайсан пораженно уставился на огромную печать, что была начерчена кровью на полу. Однако удивление вызвала вовсе не она — а обеденный столик что покоился прямо на дьявольских печатях; на столике — пара чашек с недопитым заплесневевщим чаем, под ним — детские игрушки, разбросанные в беспорядке, жутком беспорядке; а из секретных записей и талисманов были наспех сложены бумажные журавлики и причудливые фигурки животных. В самом краю пещеры лежала пыльная и потертая циновка. Цзинь Гуаньяо переводил взгляд с кровавых символов на невинные детские игрушки и не мог поверить своим глазам. Он прямо тут растил детей, ужинал, спал, а затем испытывал демонические ритуалы? Да проще было поверить, что Вэй Усянь, впору ходившим о нем слухам, действительно приносил детей в жертву или съедал их живьем на месте. В комнате, под талисманами сокрытия, обнаружились тонны записей и вычислений. Некоторые из них были пробами талисманов, некоторые — обычными медицинским практиками, а иные — и вовсе обрывками из дневника, куда Старейшина выплескивал свои эмоции. Однако находились среди них и более драгоценные — наработки основ демонического культивирования. Любой выдающийся заклинатель мог похвастаться выдающимся золотым ядром, но демоническое… Из разрозненных записей Цзинь Гуаньяо понял одно — не уничтожь они Вэй Ина сейчас, позже его практики переросли бы в полноценный демонический путь. Великий старейшина Илин был не сильно придирчив и исследовал всё, что мог — от практик человеческого котла и пожертвования душ с последующей переработкой в темную энергию инь, до основ двойного совершенствования и очищения духовных вен. Они перебирали записи долго и мучительно. Иероглифы теснились друг на друге, в несколько рядов, отчего различать написанное стало еще сложнее. От обилия неразборчивой писанины у Гуаньяо заболели глаза. Еще одна сложность заключалась в каменных плитах — Старейшина Илин за неимением бумаги часто набрасывал идеи на породах камня, а ненужное — просто-напросто скалывал. Приходилось вручную переносить неровные строки на столь предусмотрительно прихваченные ими листы бумаги. Как вдруг, перевернув очередную стопку незаконченных талисманов, он удивленно уставился прямо на лицо Лань Ванцзи. Нарисованного Лань Ванцзи. В легкой прострации он выудил один лист, а затем другой — ошибки быть не могло. Это лицо, как две капли воды схожее с лицом Лань Сиченя, он узнает из тысячи. Но зачем Вэй Усяню рисовать портрет заклятого врага на неработающих талисманах? Неужто, умирая, он так и не смирился с предательством, и решил навеять проклятье? Спустя несколько минут он нашел с десяток, а затем и с сотню портретов молодого мужчины. Одни — небрежные и резкие, другие — прорисованные с поразительной дотошностью и скрупулезностью. Будто то были не исписанные клочки бумаги, а белые холсты императорского двора. Ещё через пару минут перед ним раскинулись целые горы портретов, некоторые из которых были слишком уж… нет, этого лучше не упоминать. Подошедший Не Хуайсан удивленно округлил глаза, рассматривая царивший беспорядок и пол, усеянный портретами киновари. Мягко обмахиваясь веером, он присвистнул: — Ну надо же, неужели слухи были правдивы?.. — Что за слухи? — задумчиво проговорил Цзинь Гуаньяо. — Про то, что второй нефрит навещал Вэй Усяня в изгнании, — мягко улыбнулся Не Хуайсан. Цзинь Гуаньяо вновь окинул взглядом портреты. Точно, наказание. Точная копия Лань Сиченя, нелюдимая и повернутая на справедливости, была приговорена чуть ли ни к смертной казни. Мэн Яо презрительно цокнул языком: — Проверь обратную сторону талисманов, и если та бесполезна — выброси. Нам не нужен подобных хлам. Не Хуайсан с жалостью посмотрел на искусно написанные портреты старого друга, и с видимым сожалением принялся перебирать записи на портретах, уничтожая ненужные улики и откладывая полезные наработки в мешочек цянкун. На очередном листе его рука дрогнула. Прямо позади изящного лица нефрита, чужой кровью, был начерчен круг призыва. Призыва неупокоившейся души. Спрятав листок бумаги в просторные рукава ханьфу, он догнал выходящего из пещеры Мэн Яо. Осмотр закончен. Нет ничего, кроме глупых портретов и наивных записей из дневника старейшины. Пора уходить. Пещера позади Не Хуайсана в огне, и, невольно, он оглядывается на летящий пепел и языки пламени. Всё правильно. Всё должно быть правильно. Лишь бы эти идиоты не догадались.