Цветы холодного сердца

      Запах, словно алых роз, смешанный со спиртом и препаратами. Странно, но Скарамучче нравилось. Это навивало воспоминания о том, о чем он не хотел вспоминать. Боль, непонимание, и удары, удары, удары. Спина болела и ныла, а легкие драло изнутри. Будто бы тысячи шипов прорывались сквозь обколотое анестезией сердце. Парень колол себя сам, раз за разом, как бил его отец, как резала словами мать, он колол в сердце лед, обволакивал его азотом, лишь бы не чувствовать ничего лишнего.       Перед глазами расплывались цветы. Такого объятия красок разум не мог выдержать. Скарамучча чувствовал прикосновения к своим рукам и ногам. Он был уверен, что мягкие лепестки уже пробивались сквозь его тело, открашиваясь кровью, такой горячей и пылкой, что он не мог осознать, что это был он в действительности. — Ты в порядке? — раздался голос над самым ухом, пока приятная хрипотца обожгла разум лишь сильнее.       Скарамучча чувствовал, что ему нужно было больше. Больше этих прикосновений, больше Кадзухи, больше того, что заставляло уверовать его в собственную смерть. Он верил. С любовью приходят страдания, но если эти страдания приятны, избегать их не было смысла.       Промычав себе под нос что-то несуразное, Скарамучча попробовал вытянуть руки, в попытках прижать к себе жар другого тела ближе. Опадающие в нем и расцветающие вновь сады Семирамиды обволакивали каждую отдельную клеточку нервов. — Не останавливайся, — только и смог он ответить, прежде чем почувствовал, как сквозь него пробились новые ростки.       Какие именно? Глициния? Паучья лилия? Астры? Что похоронит его сегодня? Что с новым стоном и толчком заставит его пасть в руки окружавших растений. Он не знал. Но точно видел как весну сменяет лето, как за летом идет осень, зима, и вновь бурными чувствами пробуждалась остывшая зимняя почва.       Хотелось вертеться, извиваться, если бы только его руки не были прикованы лозами роз, если бы не обхватывали теплом так крепко, если бы на него не смотрели этими горящими пламенем глазами. Он бы точно вырвал все, разрушил эту темную палату, в которой все ярче и ярче разгорались цветы, словно вторя его легким, из которых лепесток за лепестком вырывались вздохи и стоны. — Тише, все хорошо, — шептал голос, пока Скарамучча вновь и вновь падал в безграничный омут, пестрящих всеми цветами, которые только мог увидеть взгляд. — Еще немного, ты… ха… Еще немного, — продолжал бормотать Кадзуха.       Но его напоминание было излишним. Скара пытался заглушить бешено колотящееся сердце, разливающие по телу живительную воду, питающую семена увядшего и покорившегося зиме сердца. Оно таяло, оно хотело преподнести на кончиках пальца все, что наполняло грудь и разрывало ее на части. Любовь — самый надежный яд, убивающий и терзающий, сейчас становилась пыткой. Она заставляла давиться стонами, с которых раз за разом одуванчики отпускали свои заражающие пушинки. — Н… Нет, стой, я… ах… Я заражу тебя, — попытался вырваться из-под этих пьянящих движений Скарамучча, — все, лишь бы Кадзуха не стал первым пациентом его личного ада.       Он верил, стоило вдохнуть возлюбленному эти одуванчики, их обоих будут ждать сады, вечные и безграничные. Они окажутся погребены под извилистыми ветвями терновника и не выберутся вовек. Мир споет им прощальную песнь, она окажется их колыбельный. Скарамучча давно решил, что это его участь. Он умрет один, лишь бы Кадзуха жил дальше. Он и так прожил слишком долго, не прилично долго для того, кого убивали с каждым днем все больше и больше, запрещали прорастать цветам. Так было правильно, так было нужно, но новая вспышка перед глазами, заставила задохнуться не то в наслаждении, не то в ветви сакуры, коснувшейся оголенного живота. — Все будет в порядке, доверься мне, Скара, — прошептал вот ответ Кадзуха, делая новое движение вперед.       Скарамучча едва ли понимал, что происходило. Он чувствовал прикосновение к своей голове, чувствовал, как по телу расплывается все больше и больше цветов. Они рисунками покрывали его кожу, извивались и тянули свои руки к возлюбленному. Они хотели его, хотели сделать таким же, точно таким же, как он сам. Скарамучча этого не позволит. Не даст этим растениям того, чего они хотят, но с каждой секундой вера в это пропадала.       А что если на Кадзухе тоже появятся его отметины? Что если он будет таким же? Что если и он упадет в объятие Богини, хранящей вечную и неизлечимую болезнь внутри него? Он тоже сможет увидеть эти сады своими глазами. Он даже сможет прикоснуться к цветам, которые опадали кровавыми лепестками между пальцев. Они также смогут пронзить его тело шипами и пробраться под самый тонкий слой кожи, вырисовывая свои рисунки. Их тоже сможет украшать лунный свет и заставлять сиять в полутьме палаты.       Скарамучча чувствовал, как сходит с ума. Ему было так приятно и больно одновременно, что он сходил с ума. Это было не то сумасшествие, которое было в нем с самого рождения. Это прорастали и вырывались розы из его растерзанного сердца, заполняли все пустое пространство и сводили низ живота в сладкой истоме. Их становилось все больше и больше. Хотелось кричать, хотелось предупредить о том, чтобы Кадзуха перестал, пока сам он еще в здравом уме, но одного взгляда в глаза Каэдэхары хватило, чтобы понять, что здравый смысл не был знаком и ему тоже. Единственное, что оставалось Скарамучче, это прижать к себе чужое тело сильнее, чувствуя, как его цветы полностью обволакивают ту любовь, которая ранее изводила и заставляла раз за разом откашливать увядающие лепестки. — Скара, я люблю тебя, — прошептал голос над ухом, пока тонкие пальцы зарывались в пряди волос, оттягивали их, заставляя почувствовать, как среди них путаются фиалки.       Еще немного, еще чуть-чуть, и Скара наконец исполнит свое вечное желание, оказаться похороненным заживо. Он хотел пропасть под землей. На его могиле точно бы разбился целый сад тонких осколков разума, или же люди стали бы намеренно травить эти сорняки, но парень точно знал, что среди всех них выживут те, что сейчас проникали в возлюбленного, раскрываясь в его прядях волос красными розами, такими же, какие распустились в сердце.       Полностью погрузившись в эту бездну, Скарамучча наконец смог высвободить свои руки из лоз, опутывающих его, забрался в волосы, наполненные его цветами, прикоснулся губами к уху, оставляя на нем след в виде анютиных глазок, затем к скуле, оставляя на ней россыпь сирени, а затем прижался к губам. Для них он отдаст самое лучшее, что в нем было, — пятнистые цветы камелии. Они будут с Кадзухой даже тогда, когда он доведет его до исступления, до туда, откуда не будет выхода. — Я тоже, — прошептал Скарамучча в самые губы, чувствуя тяжелое дыхание пораженное его болезнью. — Я тоже люблю тебя, — завлеченный наслаждением и истомой, почти пропел он, тут же чувствуя, как перед глазами начали расплываться образы, как все окрашивалось алым.       Он протянул руку вперед, дотрагиваясь до воспылавших огнем цветов. Его пронзало током, пронзало Кадзухой, пронзало собственным восприятием. Хотелось вновь взвиться, рассыпаться на сотни лепестков, но подушка, созданная лавандой рассыпалась тяжелым ароматом по его палате. По палате, до которой не было дела никому кроме Кадзухи. Кроме него никто его не смог бы понять. — Ты в порядке? — обеспокоенно произнес медбрат, лихорадочно осматривая Скарамуччу, пропадающем без остатка в том, что видел.       Перед ним было лицо Кадзухи. Такое красивое в обрамлении его цветов. Толика вины закралась в душу, но теперь он не один. Теперь и Каэдэхара узнает, что такое проклятье Семирамиды. Он тоже будет гостем ее садов, и также услышит тихую песнь, звучащую тонким материнским голосом. — Все хорошо, — отозвался Скара, все еще чувствуя, как внутри разгорается пожар огненных лилий, поглощающих разум. Теперь ему будет не страшно заснуть, теперь будет нестрашно уйти в объятия к его мучительницы до самого конца. — Я сейчас сделаю укол, — засуетился парень, на что пациент мог лишь перевалиться на бок и усмехнуться, наблюдая, как осыпаются только появившиеся цветы от неловких попыток Кадзухи вернуть на себя одежду. — Ты прекрасен, — устало прошептал Скарамучча, прикрывая глаза, перед которыми все еще стояли образы того, что он видел и чувствовал.       Оказывается боль не всегда бывает колкой, острой и ядовитой, оказывается что она бывает и такой: полной истомы, красок и наслаждения.