С молочного шоколада

День начался, как обычно. Рудольф рано встал, умылся, покушал и собрался в пекарню, когда на небе едва ли взошло солнце. Вообще, приходить так рано вовсе не было необходимостью, но это стало чем-то вроде привычки, да и работающие люди утром любят брать себе по пути что-нибудь перекусить, особенно если не ели дома. Хотя Рудольф что ест, что не ест, часто голодный. Дел много, работников мало — и он бегает от прилавка на кухню, оттуда до склада и обратно, зарабатываясь и напрочь забывая о себе, хотя парень не мог назвать себя трудоголиком. По крайней мере, он об этом даже не задумывался. Бизнес достался по наследству, а вот поддерживать его — ужасно тяжело, будучи одиночкой, не говоря уж о том, чтобы его поднимать. Хотя жилось неплохо. Десерты окупались, даже приносили доход: означало, что прогресс растет, а на эти деньги Рудольф рассчитывает улучшить производство... Хотя и не понимает особо как. Он роется в своём телефоне, едва ли что-то понимая кроме опций набрать номер и сброс, но Тея ему постоянно шлет какую-то милую дурость и ему всплывают уведомления, которые ведут в чат, где девушка еще оставляет интересные ссылки и какие-то обрывки гайдов. ...Лис не до конца понимает это слово и не особо разбирается в сленге, да и вместо работы листать тиктоки не лучшее решение, поэтому Кли обычно дожидается появления самой Викториано. Она часто берёт выпечку и считает себя постоянным клиентом. Постоянные клиенты — «всегда круто», она говорит, хотя смотря на них, парень вообще не скажет, что они могут хоть как-либо связаны: за последние полмесяца сюда приходит человек-в-черном (это звучит очень по-детски, но первым делом Рудольф отметил именно мрачное амплуа) примерно два или три раза в неделю. Может чаще, утром взять кофе, например, но обычно приходит в любое время. Наверное фрилансер. Рудольф однозначно хотел бы меньше мороки, но концентрируется не на желаниях, а на обязанностях. — Красный бархат. И на самом деле исполнительности этого мальчишки стоит завидовать. Тонкая ухмылка касается бледных губ; Нестор мог бы и вовсе не произносить вслух заказа, он извечно берёт одно и тоже, с одной погрешностью в два детских рта, любящих сладкие вкусности. Обычно мужчина так и делает, если кассир не находится на месте. Дает знать о себе, чтобы пацан не прохлаждался. Рудольф мог бы говорить кондитеру заранее печь этот торт, но он быстрее заветрится. Мальчик кивает, отрепетированно говорит, через час будет, привык. Амаядзама доволен, потому что не мастер создавать о себе приятное впечатление, хоть и на большую ложь горазд, но местные чудаки на удивление куда более проницательны. А вот этого же он находит даже... очаровательным. Хочется присвоить, как говорит вкрадчивый шепот его собственной жажды извращенного, но думает, что сделает интереснее. Сделает лучше. Слаще. Ему нравится красный бархат. В меру приторный, в отличие от всех любимых вкусов Теи, и Нестор в догонку оброняет, чтоб не забыл и банановый. Красные глаза рассматривают стоячие уши, пушистый и длинный хвост, отстраненно думая о том, как хотел бы пригладить мягкую шерсть, погладить за ухом, присвоить целиком в одном жадном укусе, как требует тварь, но Нестор только ждет, вальяжно рассевшись на одном из немногочисленных стульев закинув ногу на ногу, лениво прищурившись и прислушиваясь к исходящим из кухни звукам. А в следующий раз на телефон Рудольфа приходит сообщение: «Красный бархат. Приду к двум». Рудольф ничего не понимает, но примерно догадывается, что Тея могла дать его номер своему дяде, только эта мысль приходит только когда он остаётся наедине с собой, когда работы нет. Он не замечает, что мысли о накладных, домашних делах и собственных переживаний меняют курс на клиента, от которого мурашки пойдут у всех людей с не отбитым инстинктом самосохранения. Кли, будем честны, опасаться может кого угодно, но он много видел и слышал, как он возится с племянницей господина Рубена, хотя вроде и не родственник даже. Рудольф иногда думает о том, что тоже бы хотел особое внимание, но долго не тоскует, не давая акцент на этих случаях, интересуясь больше другим. — Мне щебетала птица, лисы падки на сыр и шоколад. Мужчина опирается на прилавок, поддался корпусом вперёд, и говорит с таким невозмутимым видом, что Рудольф не может эту фразу принять как шутку. Нестор и правда шутит погано, а игривость можно счесть за мрачное предостережение, поэтому лисёнок немного в растерянности. — Ну, — он чувствует себя странно. — Наверное? До него доходит секундой позже и он неуверенно кивает, точно не понимая, о ком конкретно Нестор, если тут много кто есть с лисьими ушами и хвостом. — Чудно. Что-то касается плечами сзади. Парень чуть не подпрыгивает, оборачивается, думая, что это повар подкрался незаметно, но с неопределенными эмоциями видит застывшую в воздухе черную руку, не понимая, откуда она и вообще как (тут он вспоминает о тьме, однако не особо разборчив в ней), но зато с упаковкой молочной плиты и конвертом. — Мой презент, — доносится от мужчины, и Рудольф механически протягивает руку и берёт подарок в собственную лапку. — ...Спасибо, — мямлит, и оборачиваться ему неловко, хотя шоколаду он, пожалуй, рад. — Эмм, ваш заказ...? Сегодня хотите только красный бархат? Нестор добавляет тирамису. В следующий раз они встречаются под проливным дождём. Казалось бы, во дворе солнечно, но под вечер сгустились тучи, а Рудольф не взял куртку потеплее, привыкший к хорошей погоде и не посмотревший прогноз. Ткань неприятно липнет к коже, уши приходится поджимать и прикрывать, лишь бы вода внутрь не попала. Рудольф почти промерзший, но как-то осознаёт, что по голове и плечам больше не стучат прохладные капли, и Рудольф поднял взгляд, оборачиваясь через плечо. — У малыша Ру проблемы? На лице Амаяда — извечная острая ухмылка, а на рудольфином — постыдный румянец, то ли от холода, то ли от смущения, или и вовсе всего разом, Ру не задумывается. — Я не... — Он почему-то осекается, — ...не взял зонт с собой. — Я вижу. Язвит, но Рудольф успел понять, что натура мужчины сама по себе грубая, неотесаная, хотя Кли ещё успел понять, что Нестор и не спешит заводить друзей. Мужчина, впрочем, не так плох, как кажется, думает Рудольф, раз тот подбирает детей с улицы и присматривает за чужими. А еще на практике у людей присматривать за теми, кто кажется меньше своего возраста, но то, что Нестор не до конца человек — уже вне его осведомленности. — ...И.. Ээ- — Чего встал? Веди. Ру моргает пару раз, стряхивая с мокрых ресниц капли, текущие от волос со лба. Бледная рука тянется их поправить, и это приводит его в чувства. — До дома? — уточняет он. — А ты не дома живешь? Рудольфу странной кажется мысль о том, что его провожают вплоть до обиталища. Но это кажется весьма логичным, ему ведь помогают, так? Но Нестор просто так не помогает. Лис об этом не думает, добрая душа, в крайнем случае просто подумав, раз в чёрном ходит — необязательно сразу злой. Это всё клише. Нестор где-то по середине, ближе ко второму. Кеды промокают, не наступить на лужу невозможно, и пальцы ног немеют, несмотря на то, что находясь не под открытом небом можно даже согреться, если бы не ветер. Кли ежится, обхватывая себя руками. — Сколько ты так бегал? Рудольф не знает. Он попал под небольшой дождь, полагая, что он вскоре пройдет, а затем резко усилился. Так что, наверное, не больше минут десяти, но парень жмет плечами, в телефон не смотрел. Только бы его не задело, на самом деле, придется брать кнопочный, если этот откиснет. — Держи. Плотное, от того почти тяжёлое, чёрное пальто ложится ему на плечи, и Рудольф дергает ухом, поворачивая голову. Мужчина остаётся в рубашке, и Рудольф не знает, от чего ему больше дискомфортно: что его укрыли, или что из-за этого человеку теперь холодно? Пекарь хочет стряхнуть с себя вещь, снять, протянуть обратно, но Амаяд первее предостерегающе давит на плечо. Не сильно, просто высказывая убеждение, и Рудольф почему-то слушается. С другой стороны, если человек сам хочет, а ему теплее теперь? Он все равно не удержался от робкого вопроса. — Вам не холодно? — Нет. Зачем он тогда вообще носит это пальто? Но не по погоде одеваться тоже странно. В аргумент, Нестор вряд ли интересовался чужим мнением, поэтому вывод прост: образ. И это даже верно. Запах приятный. Одеколон не резкий, а будь иначе, нос бы давно резало и он расчихался. Впрочем, может, он заболеет, а может и заболел сейчас и вот-вот чихнет в любой момент. Рудольф думает, думает, думает, и поток его мыслей обрывает само же лицо, вызывающее их. — Ты всегда так поздно домой уходишь? Он оброняет глупое «а?», но отвечает сразу же. — Эм, ну, да. Надо много чего сделать и проверить. Секунда, наполненная молчанием. — Понятно. Парень только сейчас замечает, что, вообще-то, идет близко, почти даже как-то слишком, но возможно это из-за того, что он сам редко с кем близко стоит? Рудольф не знает, однако он достаточно привыкнул к Нестору, видимо, раз этого не заметил. — Ты работаешь круглосуточно. Отдыхаешь? Лис даже не спрашивает, — очевидно, Нестор, как постоянный клиент, знает, пекарня работает без выходных, — просто вяло кивает. — Ну, когда как. — И когда как? И Рудольф вот честно благодарен, что Нестор дал пальто и зонт над ним держит, но эта допытчивость к его жизни немного напрягает. Очевидно, это не было чем-то личным, просто... Опять Рудольф не привык к внимаю к себе? — Например, когда день не был слишком тяжёлым, я могу пойти гулять. Если тяжёлый, сплю. Нестор сверлит его взглядом. Глаза — рубиновые гранаты, насыщенные такие, не яркого и не слишком тёмного оттенка, без примесей розового или оранжевого. Рудольф себе открыто рассматривать не позволяет, знает, что спалят сразу, но этот взгляд чувствует; чувствует себя под ним извивающимся пауком, или корчащей бабочкой, насаженной на булавку. Оно такое обезоруживающее, сковывающее; будто смотрит сразу в саму суть, от того и так: как не ползай и не брыкайся, все равно... как открытый. Поэтому в глаза он не смотрел, хотя рассматривать мог. — А сегодня какой день был? Парень задумывается. Бросает беспечно. — Не особо сложный. Нестор опять чему-то ухмыляется, уже переводя взор вперёд. До дома оставалось не далеко, несколько минут ходьбы, но бегом Ру промок бы уже трижды по пятеро. Дождь пока не стихает, но это уже его не касается, ему уже тепло в пальто. Приятно так. Комфортно. Хотя футболка и кофта все еще липнут, но Рудольфу больше нравится это ощущение, когда просто идешь рядом и ни о чем не задумываешься. Давно так не было. — ...Нам туда. Они подходят к крыльцу, встают под завес. Зонт каким-то чудом исчезает, — видимо, это была тьма, — и оба просто встают. Кли снова неловко, надо отдать пальто, а ещё и проститься пора, и одновременно с этим не вежливо как-то и не охотно. Нестор исправляет эту ситуацию одним простым вопросом. — Чай есть? Парень кивает, резво обернулся, махнув хвостом, и зазвенела связка ключей. Оборот, два, три — и дверь гостеприимно распахивается перед ним, и Амаядзама входит внутрь, оценивая скромное убранство коридора. — У меня... не очень убрано, — спешит неловко промямлить, но мужчина от этого только отмахивается, снимает с плеч Рудольфа пальто и цепляет его на крючок, разувается, кладёт обувь у входа. А носки у него тоже чёрные. Лис давно гадает, есть ли у Амаяда любимые цвета, кроме и возможного красного, но на ум приходят только приглушённые тона, светло-сероватые. — Располагайтесь. Проклятый мысленно хмыкает тому, что мальчик к нему все еще на вы, но скромный юношеский образ предполагает, похоже. А вот видеть у себя гостя, кто бы мог подумать, опять непривычно. Но Рудольф вроде как не захотел прогонять, пригласил за порог, можно считать, да и сейчас не особо протестует, тем более, японец весьма прилежный гость... когда хочет. — А я, ээ, на минуту отлучусь! Парень чуть ли не на ходу снимает с себя тяжёлый свитер, стаскивает его, когда в комнате своей оказывается, и переодевается в одежду посуше. Он мог в ванной, но бежать через квартиру мокрым не хочет, даже если ему в любом случае идти туда. Нестор к тому времени уже вытирает руки полотенцем, успел пригладить волосы, а вот Рудольф, смотря на них, думает, как ему вообще удаётся за ними следить. Теа говорила, что ее дядя тщательно следит за собой, покупает себе всякие шампуни и разбирается в уходе. Рудольф в этом тоже не особо много чего понимает, покупая случайные средства или и вовсе пользуясь мылом, но думает, что это, должно быть, приятно на ощупь. И, естественно, не задает этот вопрос, просто взгляд отводит и ждет, когда Амаядзама выйдет, чтобы случайно не толкнуть его или коснуться, пока закидывает вещи на батарею, хотя что-то в нём шепчет, что жто было бы не так плохо. Вместо этого мужчина протягивает руку. Лис тупит с секунду, протягивает вещи, молча наблюдая, как Нестор их расправляет и укладывает каким-то способом, и слышит: — Любишь оверсайз? И Ру не очень любит эту тему, на самом деле, потому что она идет вровень с той самой зажатостью, но Нестор так-то прав, в оверсайзе ему комфортно. Хотя все не так плохо, чтобы летом он тоже ходил в кофтах, футболки ему тоже нравятся, да и не так много смысла скрывать себя. — Просто кофта нравится. Амаяд кивает. — Да, она тебе идет. Он выходит, а Ру думает, что помоет руки на кухне, и выключает свет в ванной. Проводит гостя дальше по коридору, а тот будто сам здесь хозяин. Неужели и правда так уверен в себе? ...на фоне мальчишки и ребенок — хозяин, но для честности: Нестор и правда излишне... Устойчив. Амаяд проходится взглядом по кухне, но больше всего задерживается на фигуре мальчишки, занятого у раковины. Смотрит на разворот плеч, на стройные ноги и бедра, думая о том, что это, должно быть, трапеция или треугольник. Судить точно трудно, надо смотреть по талии, но вряд ли его поймут правильно, если он снимет ненужную футболку. А хочется. — Весьма уютно, — нейтрально комментирует, что похоже на похвалу в его исполнении. — ...спасибо. На часах короткая стрелка подходила к восьми, может, без двадцати-пятнадцати. Дожди сильные как правило не идут долго, но явно дольше, чем распитие простых напитков. — Вам с сахаром? — Нет. Крепкий. У Рудольфа, оказывается, заварник и рассыпчатый чай, а не пакетированный. Это даёт балл к общему показателю сисимпатиии. — Хорошо! Когда парень разворачивается с двумя кружками в руках и ставит их на гладкую поверхность стола, Нестор предусмотрительно берёт его за руку только после, чтобы не пролить горячий чай на пацана. Он, в свою очередь, безмолвно восклицает, не сразу догнав, что это было больше неожиданно, чем больно. Вернее, это совсем не больно, он просто дёрнулся от внезапности: кто вообще станет хватать кого-то за ладони? — Не думаешь согреться? Это лицо слишком невозмутимо. Последним делом можно было подумать, что он заинтересуется чьим-либо самочувствием и, более того, рисках подхватить простуду. Рудольфа разве что могли для дежурности спросить про это, но ощущалось приятно. Если бы не подача. Нет, серьезно, этот мужчина будто вечно старался его сконфузить, и каждый проклятый раз — успешно, несмотря на то, что Рудольф успел немного привыкнуть к чужим странностям, ведь здесь все такие. — ...Да вот чай есть. — А чая хватит? Кли эмкает, вообще не вдупляя, и Нестор, закатив глаза, тянет его на себя, усаживая совсем рядом. — Пей уже. И Рудольф пьет. Он больше греет руки, но когда Амаядзама это подметил, взялся за левую ладонь обратно, что ощущалось как-то не примечательно и интимно одновременно; Рудольф, опять же, не возражает, отводит глаза и размышляет о своём, пока его лоб трогают тыльной стороной ладони. У Амаяда аккуратные пальцы. Длинные, с ухоженными стриженными ногтями. И правда, следит. Ему бросают повернуться (брюнет предусмотрительно убеждается, что кружка не в руках пацана), и целуют в лоб. Только секундой позже Ру понимает, что к чему, и уже реально чувствует себя малышом. Стесняет. — Ты крепкий. Температуры нет. Мужчина подмечает румянец. — Хотя выглядишь ты не важно. Он накреняется, и Рудольф отодвигается. — Нет, ээ. Все хорошо. Не надо. Парень пытается пережить этот вдумчивый взгляд, и когда его состояние признали удовлетворительным, он мысленно выдохнул от облегчения. Нет, не то, чтобы это было принижающе или оскорбляло, но опека заставляла его чувствовать слабым и уязвимым, чего не любил. Нестор по итогу откидывается назад и неспешно тянет чай. Сейчас можно ожидать колкости, но проклятый молчит, и Рудольф тянется к своей чашке. Почти уютно. Пригрелся, воробушек. Будь воля Амаяда, он бы разместил лиса ближе, если не на колени, но не желает спугнуть. Если бы кто-то из знакомых услышит, что Нестор бывает деликатен, насколько может, никто бы не поверил, потому что вещи эти две — понятия, вечно отдаляющиеся друг от друга. — Как твои уши, хвост? Ру слегка дёрнул первым. — ...Нормально? Мужчина слегка касается пальцем кисточки, наблюдая за реакцией. Проводит по краю уха, и то снова дергается, но неприязни на лице не видно, и Амаяд позволяет себе наглость осторожно потереть на стыке, зная, что это должно быть приятно. Парень внутренне ойкает, ведёт головой, то ли подстраиваясь, то ли стряхивая надоедливую руку. — Не надо, — коротко просит. И Нестор интересуется: — Не нравится? Нравится. Но он не скажет, и его замятость можно интерпретировать по-разному. Нестор же списывает на личные границы, но не раскаивается: при возможности он бы продолжил. — Хорошо, — сжаливается, смягчась. — Извини. Рудольф тряхнул головой. — Ничего. Чувствительные просто. Нестор кивнул, расшифровывая это для себя как «быть ещё нежнее». Хорошо. — Согрелся? — Ну, мне потеплее теперь. Так что да. По идее, мужчина теперь должен отсесть, но Рудольф надеется, что если лис сам ничего не говорит, то значит, его все устраивает и Нестор уже не должен отодвигаться, если, конечно, не захочет. Нестор не спешит. Рудольф отхлебывает, и уже опускает руку, как вдруг что-то толкнуло его локоть, в результате чего жидкость плещет прямо на ки́пенную рубашку. Внутри все съеживается, и Кли сразу окидывает мужчину неловкими извинениями, но тот только отмахивается. — Сам виноват. На его груди расползается большое пятно с соответствующим чаю оттенком. — Я дам вам футболку. — А размер подберешь? Ру неловко молчит. И Амаяд тогда поднимается с места, и выжидательную смотрит, мол, веди, и пацан и впрямь поспешил в выйти из кухни, а другой следует тенью. Пользуясь случаем, рассматривает скромные апартаменты внимательнее, особенно уделяя внимание спальне. Пойдет. — Какой цвет? Рудольф спрашивает, параллельно с этим открывая дверцу шкафа и тянется у стопка сложенных футболок. — Цвет не важен. Мужчина подходит поближе, и смотрит через плечо на ткани. Интересуется. — Все по твоему размеру? Мне будет тесновато. Оранжевое ухо слегка дергается. Брюнет был на голову выше, практически дышал ему в макушку. Рудольфа это смущает, и он спешит обернуться, чтобы не стоять так, и чуть не утыкается носом в ворот пострадавшей рубашки, не ожидав, что мужчина подберется так близко. Парень делает вид, что не он только что чуть не врезался в человека, которого облил чаем. — Эм, ну... — он перебирает футболки, и достает фиолетовую с принтом обложки какого-то мультсериала, и протягивает. — Эта должна подойти. Амаяд скептически оценивает её, но долго не думает, беря в руки одежду, скользя пальцами по руке Ру, после чего отводит ладонь в сторону, чтобы чёрная лапа заменила собой полку. Рудольф уж точно не знал, что тьму можно так использовать, слышавший о том, что она трудно укротима, но не спрашивает. — Хорошо. И тянет руки к пуговицам. Кли тактично отворачивается и отходит, не сразу подумав, что можно было сразу на кухню пойти, но остерегается, что не подойдет размер. Нестору тогда обратно рубашку надевать и идти к нему. Ткань была приятной на ощупь. И, действительно, была малышу Ру великоватой, на что, очевидно, и был расчёт. Амаяд, привыкший к влитым рубашкам, удовлетворенно кивает себе. — Подошло. Рудольф оборачивается, проходится взглядом по крепкой фигуре, на которую теперь даже как-то странно смотреть. Непривычно, хотя Амаяду, вопреки его предподчению рубашкам, вполне шло. Парень рассеяно рассматривает разворот плеч и бедную кожу сильных рук. И обращает внимание на подвешанную воздухе вещь. — Я кину её в стирку. Его рука тянется, чтобы забрать одежду, но от этого отмахиваются. — Ерунда. И бросает её на спинку стула, пока сам смело уселся на край кровати. Постучал по матрасу. — Жестковат, — вывел. — И ты высыпаешься? Мальчик пожимает плечами, и садится рядом, когда его подзывают жестом. Было отчасти забавно, что гость мог потеснить хозяина. — Ну да. — И твой хвост, — обращает внимание, — все еще мокрый? Я слышал от Руфи, что сушить его проблематично. Тот слегка подмахивает белым кончиком. Рудольф подтягивает его поближе себе, чтоб не коснулся бедра Амаядзамы и признаётся: — Ам. Ну, я и не слежу особо, и если мокнет, просто жду, когда он высохнет сам. — В самом деле? — он поднимает бровь, и парню теперь это кажется все смущающим. — Так можно испортить его. У тебя есть фен? «эээ, есть», — отвечает Ру, и подходит к комоду, после чего оказывается, что у него и расческа есть. Разворачивается, демонстрируя их вид. — Ии, — немного тянет, — эм, как его сушить? — Как и всё другое. Нестор поднимается, берёт технику в руки, находит взглядом розетку и втыкает вилку, думая о том, что будет чудо если устройство не сгорит сразу и чудо, что оно вообще есть, учитывая неприхотливость пацана. В любом случае, он не думает об этом долго, разворачивается. — Ничего сложного, дай покажу. Ничего сложного в этом и впрямь нет, достаточно просто не подносить фен близко к меху или волосам, чтобы они не пострадали; показывает оптимальное расстояние, а Ру ловит свой же хвост, чтобы не метался из стороны в сторону. Благо, брюнет не настаивал на том, чтобы его трогать, хотя их времяпровождение делает его более лояльным к этой мысли. Сушить и правда не сложно, только визжащий звук напрягает и чуть не режет уши. Наверное, именно по этому он забыл про технику, но потерпеть один раз можно. И вот, наконец, щелкает кнопка — рёв стихает, вызывая внутреннее облегчение. — Просушился? — Рудольф кивает, и уже было собирается идти, раз с этим наконец закончено, но Амаяд указывает на расческу. ...и Рудольфу легче сейчас расчесать хвост, чем сказать «да потом», и проводит щеткой по хвосту. Нестор, смотря на это, чуть не кривится, и спешит ее забрать вещь. — ...Давай я. В благодарность за чай. Глупая отговорка, предназначенная урезонить смущение и сгладить жёсткий угол — как теперь Рудольф откажется? Конечно, это даже шутливо, но Нестор не удивится, если Рудольф действительно посчитает себя виноватым. По итогу он ведёт Кли к кровати, усаживает и выпрямляет хвост, расположенный на матрасе, проходясь пару раз ладонью. И, конечно, это тоже было необязательно. Начинает он с белого, постепенно расчесывая слипнувшуюся шерсть и придавая ей более достойный вид. Нестор, как трущобный выродок, ненавидит неопрятность и всегда стремится избавиться от неухоженности, пускай в грязи и крови пачкаться всегда горазд по определённым причинам. И пока Амаяд был занят порядком, Рудольф постепенно привыкал к его рукам — даже хвост спокойно улягся. Хотя когда расческа подбиралась все выше, нервность вернулась, и хвост свернулся, прижавшись к бедру. Это было уже личное. — Тоже чувствительное место? Парень с раскрасневшимися ушами кивает. Слышит хмыканье. — Тогда просто буду аккуратней. ...И Рудольф не может сказать «нет», но в голову и не приходит даже просто отодвинуться или уйти. Или выгнать такого гостя к черту под дождь. Потом чувствует руку на своей пояснице, ласковое поглаживание. И комплимент о роскошном хвосте. — Не стесняйся, — Нестор приподнимает уголки губ, выдавая свою игривость. Всё происходит как-то само собой. Рудольф, конечно, хочет верить; хочет, чтобы не было сложно и особенно больно, и он доверчив, отдаваясь в руки такого чудовища. Амаядзама, что удивительно, снисходителен, нетороплив, даже нежен, подражая любовным ласкам — гладит, тискает, сжимает, мнет, потому что, опять на удивление, хочется. Нестор целует его у уха, и оно мелко дергается, но Рудольфу очень нравится, что к нему относятся так бережливо и любовно, несмотря на то, что раньше в своей жизни вряд ли бы мечтал о подобной близости, особенно отчасти страшаясь её, но Амаядзама слишком аккуратный для того, чтобы дать хоть повод. Ещё бы, если бы Рудольф знал, что на него давно положили глаз, мужчина думает, что мальчик бы даже не высовывал своего носа перед ним. Его губы проходятся мазком по щеке, целуют в уголок рта, и Нестор спрашивает: — Можно? Рудольф мнется, потому что это все у него впервые, но полагает, что можно довериться, с трудом выдавив нечто, похожее на "д-да" и кивнув, прежде чем Амаядзама прийдется языком по нижней, раздвинет губы и по-настоящему поцелует парня. Брюнет делает поправку на неопытность, и предпринимает попытки раскрепостить парня; он не целует напористо, не углубляется, проводя языком по кромке зубов и нежным губам, сминает своими, облизывая, и чувствует неуверенный ответ. Рудольф пытается учиться на ходу, но Нестор не позволяет им долго целоваться, чтобы не приелось, и проводит носом от подбородка по линии челюсти к шее, вдыхая карамельную взбудораженность и терпкий страх в горячей буйной крови, и лис выдыхает от первого засоса, от которого внутри всë так приятно съеживается. Пацан притих, что вполне ожидаемо, поэтому Нестор этим беззастенчиво пользуется, видя противоречие в мéньшей фигуре, и кладёт руку на талию. Лис ерзает, но старается просто замереть, и тогда Нестор сам его устраивает ближе, плотнее. Тот замер. Прислушивается, пугливый, хоть и очень любопытный. Нестор его, конечно, не отпустит, не когда желанная добыча уже в его когтях; целует, лижет — как хочет сожрать с потрохами, трахнуть до блядских звёзд и крика. Рудольф, конечно, чужие мысли не читает и только откидывает голову, неуверенно подставлясь под жадные, нерасторопные уста, неуверенно жмурясь. Нестор далеко не медлителен, но его неспешность позволяет все прочувствовать, что одновременно и манит, и отпугивает, но куда он уже денется? Ладони скользят по бокам, задирают просторный свитер и забираются под него, оглаживая плавные изгибы и живот. Рудольф был тёплым, реагирующим на каждые шорох и касание пальцев; живым. Амаяд наклоняется ближе, целует под челюстью, поглаживая волнующийся хвост и наблюдая резкий румянец на миловидном лице — настоящее поощрение и сладость, и подтягивает парня вплотную к себе, ухватываясь за его бедро, и пальцами скользит по внутренней стороне, не касаясь паха напрямую, пока рот с оставлял слабые засосы. Скорее, просто играясь, слабо всасывая тонкую кожу и прикусывая её. Рудольф такой трепещущий, неволей и у Нестора спирает дыхание. — Продолжаем? — А... а что делать? — Рудольф сконфуженно бормочет, но мужчина давно догадался, что выбрал неопытного партнёра. Это было и в самом деле неудивительно. Нестор хмыкает. — Для начала — снять штаны. Готов? Ру, немного погодя, медленно кивнул. — ...Ты свои тоже снимешь? — Да. Брюнет отпускает лиса, и небрежно спрашивает: — Смазка? Если бы Рудольф что-нибудь сказал, он бы точно начал заикаться, поэтому молча указывает рукой на тумбочку. Проклятый заглядывает в первую полку, — ничего, — открывает вторую и в одном из дальних углов находит розовый тюбик, который ощущается почти полным. Чудесно. К этому моменту Кли ещё не раздет, но Нестор никак это не комментирует, и решает объяснить, что дальше: — Я тебя смажу. Потом — расстяну. Рудольф благоразумно не спрашивает, чем. Скорее, слова Нестора нужны были не сколько для просвещения, сколько для уверенности. Хотя уверенным быть всё равно мало получается, честно говоря, но нервозности становится всё-таки меньше. На каплю. — И если ты решишь остаться в кофте, тебе будет жарко. Рудольф мнется. — Можно... Мы просто так начнем?... Это вызывает лёгкую улыбку. Амаяд кивает, садится обратно и откладывает тюбик в сторону, призывно похлопав себя по колену. Компромисс работает, и Кли более охотно идет на контакт, с осторожностью усаживаясь. Брюнет берёт его ладони в свои и кладёт себе на плечи. — Не бойся касаться. Трогай где хочешь. И тонкие пальцы неуверенно провели по фиолетовой ткани, осторожно коснулись мышц бицепсов; робко прощупали грудные, смущенно поглядывая в рубиновые глаза, аккуратно надавили на твёрдый пресс. Нестора, кажется, это забавляет. Бахвалиться, улыбаясь краешком губ, поглаживая лиса по коленкам, бедрами, талии. Рудольф к этому времени уже не вздрагивает от каждого движения Нестора, и его ладонь медленно трет поясницу, спускается ниже до основания хвоста, и, целуя в макушку, прощупал, пробуя помассировать, тронуть с внутренней стороны. Мальчишка жмурится, тычется носом в ему в ключицы и обнимает руками. Руки обхватывают ягодицы, — через ткань трусов, штаны были сняты немногим ранее, — неспешно мнут. — Где ты хочешь, чтоб я тебя погладил? — ...под хвостом, — с румянцем и, немного погодя, — и уши. Нестор с удовольствием слушается, целуя под правое ушко, и трет ложбинку меж упругих ягодиц. Гладит... Разводит стройные ножки пошире, и Рудольфа касается что-то ещё, едва тёплое; улавливает краем глаза чернильную руку схватившую упаковку лубриканта. Он не спрашиваетспрашивает, и наверное благодарен за то, что оно не лезет к нему между ног... Но зато гладит за ушком. Лис кладёт подбородок на плечо, стискивая в руках фиолетовую ткань. Внезапно ему становится любопытно, хотя, скорее, это какое-то страстное наваждение. — Снимешь футболку? — Не хочешь ее снять с меня? Внутри вспыхивает что-то, похожее на азарт и возбуждение. Парень слегка отодвигается, цепляется пальцами за край футболки, и с жадным интересом задирает, рассматривая каждый изгиб мышц. Амаяд поднимает руки, способствуя, и вместе с этим Рудольф проводит по бледной коже, праходится частью рук, пока сдирает одежду, с пылким любопытством рассматривая крепкое, поджарое тело. Осторожно скользит прикосновениями по бокам. Амаяд избавляется от вещи, и выпрямляется, наслаждаясь вниманием. — Насмотришься ещё, — подначиваюше вореует и возвращает руки на прежнее место, — а теперь твоя очередь. Он помогает приподнятся и стягивает трусы, беззастенчиво разглядывая рыжие волосы и аккуратный член. Щеки Ру заливаются краской; он поджимает губы, и отходит на пару шагов, чтобы не запутаться в конечностях и нормально раздеться. Нестор подхватывает момент, чтобы отзеркалить действие — снимает свой низ. Когда тянет Рудольфа обратно, тот полсекунды колеблется, прежде чем просто плюхнуться на чужие колени с ойканьем. Нестор прижимает мальчишку спиной к своей груди, целует в висок, придерживая за талию. Рудольф ярко краснеет от ощущения стояка, уперевшегося ему в поясницу, но уходить с чужих колен по-прежнему не очень спешит. Лис ерзает, откидывается назад более смело, и не сдерживает себя от тихого стона, когда пальцы неспешно проходятся по его длине. Другая длань спускается ниже, гладит между мягкими округлостями, размазывая, видимо, лубрикант, и массируют анус; первый палец входит легко, и брюнет вводит поглубже, прощупывает и очень скоро находит железу. От прикосновения к ней Кли вздрагивает, не сдерживая рваное «а-а!», и Нестор расплывается в улыбке. Следующий десяток минут проверяет его на прочность; Нестор скользит поочерёдно пальцами, массирует тугой сфинктер, думая о том, как мышцы сожмут его член, насколько внутри будет узко, тепло — как хорошо обладать таким невинным, молочным телом и очаровательным безвинным разумом лиса. Палец за пальцем, уделяя растяжке больше обычного времени, Нестор водит фалангами в неспешном ритме. Кли под колени подхватывают имитаторы, не позволяя свести ноги, и Нестор может гордиться, что добился похотливой раскрепощенносии от Рудольфа. Он пробует даже двинуться самостоятельно вперёд, к ласке, но Нестор хочет добиться до кое-чего ещё. Мужчина шепчет ему: «получишь больше, когда подвигаешься на моих пальцах», и в качестве аванса трет под головкой, слабо надавливая. Его, — конечно, — слушают, и неумело двигается на встречу. Рудольф, впрочем, мальчик сообразительный, а Нестору остаётся только корректировать и хвалить. Это, на самом деле, очень ахуенно, когда такая прелесть скачет на твоих пальцах и уже, считай, трахает ими себя. За этим увлекательно наблюдать, у самого тяжелеет. Проклятый уже ощущает, что сдерживаться всё труднее. А парень всё елозит, старается быть ближе и льнет к Амаяду, а тот закрывает глаза и терпеливо выдыхает. — Паршивец, — беззлобно бормочет мужчина, прикрыв глаза, в отместку вникая фалангами глубже обычногочтобы задеть комок нервов, и дразнится пальцем с крайней плотью, периодически оглаживая ствол лёгкими касаниями; сжимает, медленно водит кулаком до длине, чтобы не доласкать до жалобного всхлипа. — Как следует... Позабочусь. Тонкий восклик срывается с юношеских губ. Нестор заигрывается, желая слышать мальчишку больше. Оторваться от него сложно и не охота, и на последок Амаяд совершает пару плавных выпадов, имитирующих фрикции. — Слезай. Рудольф, в миг лишившийся всякой стимуляции, на секунду-другую опешил, прежде чем сесть отдельно, смотрит медовым взглядом на него. У Амаяда перехватывает дыхание от этих изумрудных глазглаз и с омерзительным чавканьем что-то разрывается внутри. Когтистая лапа подхватывает подушку и тянет ближе, чудом не разрывая материал, и мужчина руководит: — Животом вниз. Кли молча слушается, укладывает себя, как велено, поджимая хвост. Брюнет любуется, неспешно поглаживая копчик. Нестор берёт Рудольфа за бедра, подтягивает ближе, устраивает его на подушке. Большими пальцами оттягивает ягодицы в стороны, беззастенчиво рассматривая промежность, изредка проводя пальцами по чувствительному стыку под хвостом. Нестор может поклясться, что слышит это очаровательное учащенное сердцебиение, и чёрные руки проходятся по рёбрам лиса, но Амаядзама едва ли уже может ждать и сдерживаться. Когда обрезанный член касается ягодиц, Ру вздрагивает, поджимает уши, ноги, пытается и хвост, но Амаяд не позволяет полностью закрыться и с тяжёлым выдохом трется. — ...А в меня поместится? — неуверенно спрашивает Кли. Нестор гладит его по пояснице. — Поместится. Я позаботился об этом. Главное, не напрягайся. Просто лежи. Просто лежи. Легко сказать. У Рудольфа все впервые и он понятия не имеет, как это должно происходить, особенно с мужчиной, который претендует, но Рудольф старается. Проклятый ведёт бедрами, вплотную вжимается в лиса, и в этом что-то даже есть. Парень, правда, вообще не рискует что либо предпринимать и делать, просто... Да. Лежит. Слышит, как Нестор дышит, а затем толстая головка прижимается к разработанному входу; Рудольф машинально тянется вперёд, а внутри все замирает. Это, однако, в одно мгновение не происходит, потому что мужчина то ли играется, то ли имеет свои план и видение. У парня щеки горят от того, что он чувствует, как анус податливо раскрывается при давлении, но обхватить всю ширину не способен — вызывает дискомфорт и даже неприятную боль и, видимо, именно по этому Нестор не торопится входить целиком. Лис утыкается в подушку; иногда Нестор даже останавливается, убирает себя, и тогда возвращаются пальцы, чтобы огладить изнутри, намеренно задеть простату и размазать больше лубриканта. Рудольф ерзает, и тогда Нестор берёт больше, пока головка не проникнет внутрь. — Хорошо, — выдыхает он, а затем медленно, миллиметр за милитметром, двигается дальше. — Умница. Мужчина двигает вперёд бедрами, и отводит себя назад, чтобы снова повторить и ввести ту же длину; чтобы Ру привык к движению и растянутости, заполненности, перестал жаться и так сильно его обхватывать настолько, что порой приходится взять недолгую паузу, с трудом подавляя порыв вбиться до звонкого шлепка. Нестор это не комментирует, только гладит молодое, неопытное тело, и это работает. Он забирает все, входит глубже, заполняет все собой, чтобы ничего не осталось, и это так тянется, что в один момент Рудольф очнулся только когда Нестор вплотную вжимается с удовлетворенным выдохом. Бедра дрожат, лис старается не ерзать и не напрягаться сильно, но неконтролирует часть спазмов. Амаядзама целует его в затылок, оставляет на шее засос. У парня нет сил думать о том, скроет ли их воротник свитшота, просто послушно лежит, жмурится, и хочет больше ласки, а, казалось бы, у нетактильного Нестора её в избытке для него. Это здорово отвлекает и... сильно возбуждает. Рудольф щурится, жмурит левый глаз. Воскликивает, когда Нестор берёт устойчивый, медленный темп, сжимает подушку в руках и закрывает глаза, чувствуя горячее дыхание на своей коже. Натужно мычит, но справляется, и его хвалят непристойными комплиментами, от которых только тяжелее внизу, а не стыдно. Он справляется, и ему воркуют о том, какой он тугой, нежный — хищно, поощряюще. Стискивают, упиваясь Рудольфом, и толкаются резче под вскрик. Язык лижет его в щеку, губы — целует в висок, и, погруженный внутрь, Амаяд прикрывает глаза. Немного погодя, отходит примерно до середины длины, и неторопливо движется взад-вперед. По началу фрикции совсем краткие. Амплитуда растет, хотя и скорость — нет. Толчки совсем не спешные, размеренные. — Вот так... Ру мелко дергается, когда член проезжает по простате, не знает, как к этому привыкнуть и не знает, как можно не напрягаться, если оно действует само; тело податливо выгибается, клячит зад и разводит бедра, лишь бы было ближе; стелится под осторожные толчки, подставляется под член, приятно распирающий внутри, и всхлипывает, не сдерживает стенание. — Славный. Амаядзама только улыбается и корректирует позу, приговаривая: — Ты так плотно обхватываешь меня. Тебе нравится, Ру? Из его уст это звучит инфантильно, развратно и по-страшному невозмутимо спокойно. Рудольф струдом выдавливает из себя простое «д-да», и захлебывается воздухом, когда японец подбирает удачный угол. Парень тянет гласную, сначала надрывно, больше от неожиданности, даже толком не распробовав. — А это? Рудольф поджимает губы, стыдясь и каждый раз подрагивая с новым толчком, дающим истому в животе и разряд по целому позвоночнику вверх. — Тоже, — он тихо бормочет, — нравится... И Нестор толкается ещё раз. Нежный, хрупкий в его руках мальчишка — и он беззастенчиво ломал его с упоением ударами вглубь; ломал удовольствием, одаривая россыпью поцелуев шею и плечи, пускай это и был всего лишь фарс, потому что настоящее, — животное, — было внутри. Рычало, кричало "моë" с желанием впиться клыками. Нестор пока еще воздерживается, наслаждаясь томительными движениями, намереваясь довести до жалких всхлипов и вымаливающего скулежа. Мальчишка под ним чувствителен, неопытен, и какое удовольствие доставляет Нестору слышать резкие полувздохи-стоны, когда член проезжает по простате. Амаяд только дразнит, подбирая конкретный угол: хочет, чтобы это было нечто большим, чем простая вспышка удовольствия. Хочет, чтобы Рудольф поймал кайф от хуя в себе, хочет вытрахать всё, что только можно, и под конец глубоко засадить и кончить. Нестор задаётся вопросом, с каких пор он по щуплым мальчикам, но глядя на лиса прямо сейчас, все-таки срывается, вжав Рудольфа под собой. Тот вскрикивает, кусая кулак, сжимается, но брюнету это не мешает ни капли. Он вгрызается в кожу ненасытным поцелуем — ставит ещё одну яркую метку. — Расслабься, — мужчина с рыком сжимает его за бока поясницы, заодно цепляясь за выступающие косточки. Рудольф почти трясется; и Нестор с хмыком думает о том, что парню поспешность простительна. — Я не... — он обрывается. Толчок выбивает из его груди воздух, и Рудольф пытается ухватить его ртом. — Н-не... могу-! Амаядзама довольно скалится, чувствуя слабость, и напирает, напирает, напирает — из своего стремления довести мальчишку, услышать его крики и довести до апогея. — Ну так кончи. Он впивается зубами в плечо, — благо не до крови, — беспощадно продолжая толкаться, пока лис действительно в скором времени, буквально несколько фрикций, не спустит под себя. Нестор и сам сдавленно стонет, когда парень безумно крепко обхватывает его хер, и, неожиданно даже для него самого, сам изливается. На мгновение все замирает, а в нём разливается лава по всему телу. Амаяд держится на локтях, недолго наслаждаясь послеоргазменной чувствительностью и негой, хотя мышцы сводит. Его грудь тяжело вздымается, дышит в затылок, уткнувшись в него носом, прежде чем с новой усмешкой гарпией нависнуть над Рудольфом. — Разворачивайся, — он кратко бросает, с характерным звуком вытаскивая член, любуясь ягодицами в момент, когда лис только с силами собирается перевернуться. Нестор ему способствует, укладывая в мессионерскую позу, широко разводя бедра мальчика, любуясь проделанной работой. — Только посмотри, как широко и мокро. Он смотрит на белëсые подтеки, и прижимается головкой, дразняще потираясь о вход. Рудольф машинально поджимает ноги, но, естественно, не удачно — их все еще удерживают. — Погоди, — он блеет, его хвост нервно подмахивает, что нельзя не заметить (и Нестор решает, пускай ещё побудет отодвинутым или, по крайней мере, зафиксированным на месте). — Мне всё ещё... хорошо- Мужчина гладит его по внутренней стороне бедра, и смело закидывает ногу себе на плечо, подхватывая ту под колено, а своим подпирает другую ногу, обрезая возможность зажаться. Пожалуй, новый вид был лучше прежнего, Нестор видит все сразу, включая очаровательную раскрасневшуюся мордашку. — В том и суть. Член свободно заскользил в растянутой и скользкой кишке. Эти мышцы всë еще сводит судорога, но Амаяд непреклонно втискивает себя, позволяя теперь размашисто загонять ствол от головки до яиц. Рудольф выгнулся, однако почти сразу втягивается — дискомфорт смывает удовольствием, и оно сливается во что-то, что способно скопиться и довести до предела. И Амаяд снова берёт. Сжимает зубы, скалясь, и агрессивно вбивается, доводя парня до кривых поскуливаний и спонтанных стонов, до слезящихся закатанных глаз. Моё, моё, моё.