Мягкий шёлк простыней

Тончайший шёлк приятно холодит обнажённую грудь. Лямки тесьмы путаются в распущенных волосах, щекочут промеж лопаток при малейшем движении. Подол блядской комбинации – комплект Анастейша витиеватыми буквами было выведено на упаковке из магазина для взрослых – едва ли прикрывает причинное место, от лёгкой поступи колышется, задевая твердеющий член. В задницу впиваются узкие полоски этих импровизированных трусов, и смазка уже пачкает белое кружево. Такое воздушное, невесомое будто бы, но так комфортно притирающееся к чувствительной плоти, сжимающее, плотнее придавливая головку к собственному лобку. Ран чертыхается под нос еле слышно, натягивая чулки на гладко выбритые ноги. Через прозрачную белую материю виднеются чернильные хвосты татуировки. Кружевная резинка врезается в жилистые бёдра, обхватывает его тощие ляжки. Окольцовывает. Капля духов на запястье. Лёгкий блеск на губы – кисточка мажет по верхней, Хайтани блядски причмокивает, разлепляя алеющий рот. Языком проводит по нижней, на пробу. От сладкого привкуса удовлетворённо самому себе кивает и бросает последний взгляд в ростовое зеркало. Ни дать, ни взять – потаскуха. С ликом ангельским и чарующей улыбкой, вся в белом, но от того не меньше то блядство, что языками пламени расчерчивает фиолетовые зрачки. Лукавые, заигрывающие, опьяняющие. Короткий стук за спиной. Ран вздрагивает, охает наигранно. Опять же – самому себе. Ведь за массивной дверью из светлого дерева придыхания его не слышны. А потому малыш Рин ещё раз нетерпеливо стучит. Требовательно настолько, что старший улыбки самодовольной не сдерживает. - Минуту, любимый! Я почти готов. Гасит лампы яркие – вензеля потолочной люстры тут же чернеют, словно змеи, обрамляющие прекрасное лицо Медузы Горгоны – и ночник на прикроватной тумбе включает. Спальня погружается в мерное мерцание золотисто-персиковое, что на щеках его по-юношески румяных тёплыми отсветами бликует. Хайтани делает шаг к двери, слышит, как пыхтит с той стороны брат. Недовольно, дёргано. Ох, малыш, тебе сполна воздастся за твоё ожидание. В голове проносится слишком резко, и в противовес собственных мыслей потоку Ран нарочито медленно отворяет свою обитель. Наблюдает за тем, как в такт открывающейся двери ползёт всё ниже и ниже челюсть Ринни. Как он сглатывает шумно, ведя взглядом по длинным стройным ногам, чулками обтянутым. Как дышит часто-часто, выше взгляд затуманенный поднимая, лаская им зажатый кружевом трусиков член. Уже откровенно набухший, стоящий почти во всю свою мощь и то самое кружево готовый вот-вот разорвать. - Ты… Вырывается приглушённо. Сдавленно. Риндо рот свой круглит премило. Забавно настолько, что старший смешка откровенного, беззлобного, не сдерживает. И тянет руку к вороту чужой школьной рубахи. Хватается цепко, оторопевшего брата в спальню образом подобным приглашая. Ноги малыша Рина к полу приросли будто бы, еле слушаются хозяина. Он взгляда ошалелого, без вина пьяного, с брата не сводит. Не моргает даже – всё так же смотрит на вздымающуюся грудь, на чернющие узоры татуировки, из-под белого шёлка озорно выглядывающие. Увлекающие. А Ран уже к нему клонится и в поцелуй невинный увлекает ласково. Бережно проходится пальцами по щеке, самыми лишь кончиками – щекотно. Приятно до подкосившихся коленей. До неразборчивого полустона-полувыдоха. Горячего и от чужого рта – влажного. Рин пьянеет, млеет в этом поцелуе, что из робкого, невесомого, во всё более глубокий, страждущий, требовательный переходит. Он глаза открывает ровно за секунду до того момента неприятного, но такого им обоим необходимого, когда Ран отстраняется, позволяя брату вдохнуть полной грудью. И сам дышит тяжело, глубже вдыхая прогретый кондиционером и их нежностью воздух. - Нравится? Старший шаг назад делает, воспользовавшись замешательством своего милого братца. Вокруг себя кружится, от чего подол его шёлковой комбинашки игриво вскидывается, оголяя щуплую бледную задницу, перетянутую полосками трусиков. Ран смеётся звонко, наблюдая, как малыш Рин кулаки массивные сжимает. Как дёргается его кадык, когда он сглатывает слюну лишнюю, что от одной картины подобной его рот обильно наполняет. Да, у Ринни слюни уже готовы из уголков рта на мягкий ковёр капать – до чего его брат восхитителен. До чего же Ран блядски, невообразимо просто, прекрасен! Так и хочется… Его! Всего его хочется. И Риндо всем комплиментам предпочитает чистосердечное: - Можно я уже тебя выебу? Ран в очередном приступе смеха голову назад откидывает, волосы по лопаткам угловатым шелестят. Шея тонкая, длинная – непорочно чистая – перед Рином открывается. И запятнать её он стремится поскорее. Припадает губами, поцелуями-укусами покрывая. Не щадит благородной рановой бледности, терзает зубами, вгрызаясь остервенело, зализывая кровоподтёков места. Пальцы шершавые за тонкую тесьму прихватывают, ниже тянут. Ринни с узлами расправляется умело. Не впервой уже: брат его – затейник от Бога, любитель покрасоваться и с ума свести изгибами тела юного, тонкого, довести младшего до белого каления и жажды втрахивать его в первую попавшуюся под руку поверхность. Кухонный стол, полка книжная в комнате Рина, ранова кровать, как и вся мебель в их спальнях, стиральная машина, диван, узкая полка для ключей в прихожей, мамино трюмо с зеркалами в золотых ободах – ничего не осталось не осквернённым. Родительскую постель не тронули. Пока ещё… Ран в поцелуй стонет протяжно, закусывает губу брата, нижнюю. До капель крови алеющих, что по подбородку ниже текут. Падают, кляксами его белую одежду, если можно этот костюм словом подобным назвать, пятная. Хайтани плевать – он уже пальцами в волосы брата зарывается, притягивает ещё ближе. Впивается губами, языком лаская кровоточащий след собственной несдерживаемой страсти. К кровати подталкивает настойчиво. По-хозяйски давит на плечи. И Риндо слушается – как всегда покорен перед старшим братом, не в силах противостоять его ретивому и жаждущему порыву. Подыгрывает, поддаваясь, но всегда остаётся победителем. Таков неизменный залог их тандема – win-win. Иначе нельзя. Иначе с Раном и не получится. Ведь он уже пуговицы мелкие, бесящие, расстегнуть исхитрился и рубашку с младшего стягивает. Оголяет литые мышцы. Плечи, из титана переплавленные, сильные, мощные – поцелуями покрывает, обжигает губами мокрыми, ниже спускаясь. Мостится меж широко разведённых бёдер, цепляет пряжку ремня пальцами изящными, с идеальным маникюром, проворными. Риндо пряди волос – тончайшие нити чёрного золота – меж собственных пальцев пропускает. Впивается в затылок, когда Ран его от белья освобождает и ртом раскрытым приближается к недвусмысленному признаку неправильной, но такой сладкой, братской любви. Старший похотливо облизывается и вбирает глубоко, больше, чем на половину. Оставляет влажные следы на коже, слюной давится, перемешанной с солоноватой смазкой брата. До чего же Рин фантастически вкусен! Ебучие французы с их высокой кухней в подмётки не годятся смазке Риндо. Поту Риндо. Сперме Риндо. И Ран головой качает в такт чужих бёдер движению. Насаживается до неприятных раздирающих горло спазмов, но не замедляется ни на секунду. Языком помогает, цепляет тонкую кожицу зубами. От чего малыш Ринни шипит и крепче сжимает волосы у корней. Натягивает, как поводья. И старший подчиняется, отстраняясь и вытирая слюни, стекающие с подбородка по шее. - Хочу тебя вылизать! Командует младший. Ран послушно хватается за резинки трусов, что меж булок уже изрядно натёрли. Риндо хватается за запястья Рана и обрывает властно Оставь. Он брюки форменные школьные скидывает и ногой отпихивает подальше – побоку ему, не до них. Растягивается на братовой кровати в полный рост, устраиваясь поудобнее на подушках. Ран только брови удивлённо вскидывает, мол нихуя себе ты придумал. Но взбирается следом покорно, лыбится, через плечо на брата поглядывая, придвигаясь ближе. Усаживаясь так, чтобы раскрытая задница аккурат напротив вздёрнутого носа оказалась. Упирается ладонями в крепкие бёдра и хихикает глупо. Так невинно, но только Ринни наперёд его планы разгадывает и звонко шлёпает по тощей жопе шаловливого братца. - Не смей трогать. И раздвигает грубыми пальцами две округлые белые ягодицы. В сторону оттягивает тонюсенькие ленты-резинки трусов. Любуется открывшимся видом. Под его взглядом горячим, похотливым, не скрывающим его помыслов непристойных – рядом с Раном разве может хоть что-то непорочным остаться – кольцо мышц, тёмно-розовое, пульсирующее, сжимается. Призывно. Так, что у Ринни в голове снаряды взрываются, осколками выбивая остатки здравого смысла. Он припадает ртом к чужой промежности, краем уха ловит взволнованный стон брата. Пиздецки похабный, от чего в груди всё клокочет, а пальцы Риндо яростнее вжимаются в тощие рановы булки. Он языком проводит по колечку, ощупывает каждую складочку, лижется, как верная псина, выражающая любовь своему хозяину. Вылизывает старательно, ощущая, как обмякает на нём брат. Как расслабляется, впуская в себя самый кончик его языка. Пиздец! Риндо башню сносит под самое основание. Он уже трахает Рана языком, ловко, быстро. Так, что чувствует, как через кружевные трусы ему меж ключиц сочится братова смазка, капает звонко и ниже по груди течёт. Щекотно. Ран же ногтями впивается в кости тазобедренные и дышит горячо-горячо рядом с таким же истекающим членом. Рот открывает пошире, желая вобрать. Приласкать, как родного, поцелуями благодарственными одарить. Потому что ещё немного и он отъедет к херам от одного только изворотливого языка и притираний яйцами к чужому подбородку. В назидание самовольному брату Риндо отстраняется, прикусывает кожицу аккурат у входа. И поднимает с себя разморённого и ошалевшего от наглости такой Рана. И ему снова выбора не оставляют – остаётся только подчиниться, когда Ринни его на спину заботливо укладывает, волосы поправляет с трепетом особым, не сдерживаемым. Целует в лоб, в виски – звучно так, чмокает, не стыдясь. Трусы с него эти ублюдошные стягивает наконец-то и ноги разводит по обе стороны, между ними пристраиваясь. - Люблю тебя, Ран! Шепчет малыш Рин в истерзанные им же губы. Целует коротко, но глубоко. И тянется рукой к тумбочке. Мерзкая, поперёк горла уже вставшая клубника заполняет своим приторным запахом спальню. Смазка холодит член. Риндо вздрагивает, но распределяет уверенно, быстро, равномерно. Плевать на свой дискомфорт, лишь бы брату его, Рану, было максимально приятно. Если что и заботит младшего из Хайтани в этой ебучей череде серых будней, то только удовольствие старшего брата. Улыбка его охмелевшая, родная, до кишечных колик любимая. Когда Ран перед ним вот так лыбится покорно, благодарно. Когда ноги свои худые, чулками обтянутые, ещё шире развести старается. Когда тянется руками к лицу, щёки оглаживает. Когда смешно морщит свой длинный нос и целоваться лезет, к себе прижимая, пока малыш Рин заполняет его с особой осторожностью, тягуче медленно, плавно. От всего этого у Риндо промеж рёбер гулко раскатистыми ударами сердце стучит и в голове лишь белый шум остаётся, вытесняя всё прочее, кроме чувства этого, такого распирающего, такого правильного в своей неправильности – чувства непоколебимой любви и безоговорочной преданности старшему брату. Ринни ебёт от всей души, до натужного скрипа болтов в основании кровати. До пошлых, но таких будоражащих слух шлепков собственных яиц о задницу брата. До слезинок-хрусталиков в уголках родных глаз. До гремучего, набатом в ушах отбивающего – в такт движениям – сердцебиения. До тихого, хлюпающего Люблю, люблю у правого уха. До мерцающих алых пятен на изнанке век. До полулун белёсых на собственных плечах, братом оставляемых щедро, когда выгибается он дугой, впиваясь в упругую плоть ногтями, и кончает густо, пачкая собственную грудь. До еле слышного Ра-а-ан в изгиб солёной от пота шеи, когда Ринни, не сдерживая себя, вдалбливает обмякшее под собой тело в матрас и следом за братом кончает. По привычке – внутрь. До измятых под ними, мокрых простыней и такого родного насмешливого шёпота: - В следующий раз костюм тебе выбираю я!