Можно смотреть бесконечно

— Ай, бля! — Влад спотыкается — в который раз и опять на ровном месте. Худосочному Ларионову опять приходится его подхватывать — других кандидатов на эту роль поблизости нет. Такое происходит уже не в первый раз, но каждый раз Илья удивляется, как это ему удаётся удержать мощного и высокого чернокнижника, не упасть с ним вместе? Не иначе как демон его помогает, чтобы хозяин (компаньон? Слуга? Кто они там с Толиком друг другу?) не упал. Череватый — ходячая катастрофа. Он неуклюжий, шумный, весь какой-то нескладный, из шарниров и острых углов сделанный. Он не считает нужным сдерживаться, всегда говорит то, что думает и видит. Он настоящий. Живой, как огонь, и такой же неукротимый. Каждый раз Ларионов вспоминает избитую фразу, что бесконечно можно смотреть на три вещи: как горит огонь, течёт вода… и как с беспечным, немного шакальим ехидством смеётся Череватый. Да, для него эта фраза заканчивается именно так, по-другому не получается. Не получается отвести взгляд от Влада, мать его за ногу, Череватого. Чернокнижника, матершинника, скандалиста и порой придурка. От самого невозможного в мире парня. На него невозможно смотреть. Больно, как на солнце или костёр, к которому ты подошёл слишком близко. Но Илья, конечно, всё равно смотрит. И не может оторваться. Благо, Влад невнимателен до жути, иногда забывает то, что ему сказали каких-то пять минут назад — куда уж ему заметить, что за ним неотрывно на каждом испытании следит ведущий? Иногда их взгляды, конечно, пересекаются. Карие бесовские глаза Влада вспыхивают вновь и вновь этим блядским огнём, улыбка не сходит с лица, а Ларионов… одновременно забывает, как дышать под этим взглядом, и вспоминает об обязанностях ведущего. Пытается что-то сказать. Выходит, наверное, даже неплохо: пока ведь не выгнали, опыт даёт о себе знать, но всё, что он говорит в такие минуты, придумывает автопилот. Разум отключается напрочь.

***

Илья был как морской прибой. Тихий, задумчивый, но с явственно ощущающейся внутренней силой. Он мог согреть и приласкать, мог безжалостно ударить и отбросить прочь. Он мог затопить целый город, если выйдет из себя, но держал себя в руках при любых обстоятельствах. Он был правильным. Знал, чего хочет и как этого добиться. Знал, как хочет жить. В других условиях он мог бы показаться скучным, вот только… вода изменчива. Она текуча, вечно ускользает, просачивается сквозь пальцы. Так и Илья. Вот он, вроде, стоит напротив, говорит что-то насчёт испытания — а у Череватого напрочь отключаются мозги. Он не может отвести взгляд от Ларионова, не может приглушить свой пожирающий буквально взгляд. Влад улыбается улыбкой шакала-пересмешника, которая сигнализирует: бойся меня, беги от меня, пока я не начал догонять, пока я лишь смотрю издалека, не решаясь приблизиться. Беги, такому как ты, доступны все пути. Ты — море, тебя никто не сможет подчинить. Но я попытаюсь. Бойся этого. Бойся меня. Но он не боится. Ебучий Ларионов либо слишком беспечен, либо бесстрашен, раз не воспринимает все эти сигналы тревоги, не боится, не спасается бегством. Ебучий Ларионов. Ебучее совершенство… Пасынок морского царя, или кто ты там, бесстрашный скептик, менталист, иллюзионист? Правду ведь говорят… Бесконечно можно смотреть на три вещи: как горит огонь, течёт вода и как ебучий Ларионов кивает, заглядывая своими бездонными глазами, кажется, в самую душу. В тысячу раз заложенную и перезаложенную душу чернокнижника… — Ай, бля! — и опять приходится спотыкаться на ровном месте, только бы Илья поймал. Так можно хоть на пару мгновений прикоснуться к нему, ощутить тепло кожи. Ебучий совершенный Ларионов… Блядский Череватый, идеальный в своей неидеальности… А бесконечно можно смотреть на три вещи: как горит огонь, как течёт вода, и как эти двое ходят вокруг да около, пожирая друг друга глазами.