Инструкция по использованию наручников с сердечками

      Пузырьки шампанского замирают на стенках высокого бокала с заметным отпечатком красной помады. Саша отставляет его на прикроватную тумбу и продолжает разглядывать широкую спину Серёжи в рубашке. Сейчас ей даже не верится, что всё пришло к этому моменту. Простой роман ради ревности третьего лица вдруг дорос, раскрылся и расцвёл в искреннюю любовь и счастливую свадьбу. Настоящую счастливую свадьбу, а не фарс, которым они с Градским занимались всё это время. Сердце Гордеевой до сих пор не верило, что самым близким и дорогим человеком внезапно оказался Серёжа. Тот самый, чьё фото висело у Саши в качестве мишени для дартса. С ума сойти.       Градский, сидевший на краю кровати, с видом бывалого ценителя занимается тем, что распаковывает свадебные подарки и предъявляет их девушке. Кажется, ему только дай волю, так он составит список по пунктам и подберёт тысячу аргументов, почему это им не нужно. Но если Гордеева состроит взгляд аки Кот из Шрека, то тогда у мужчины не останется ни одного аргумента против. Сейчас Серёжа поднимает с пола ещё один пакетик в приглушённо фиолетовых тонах с какими-то блёстками и непонятными рюшечками из бумаги и тут же поморщился цвету, заставляя Сашу на заднем плане хихикнуть.       — Это от Олега, — Градский поднимает пакетик над головой, чтобы новоиспечённая жена могла оценить всю фантазию их друга, выбравшего такой дизайн.       — М-м-м, что там? — интересуется Гордеева.       Вместо ответа тяжёлый вздох Серёжи, на который Саша даже успевает напрячься.       — Наручники…       В тоне голоса мужчины смешивается максимальное количество грусти и тоски, которые Градский только мог прочувствовать всем телом и своим эмоциональным диапазоном зубочистки. Такой подарок в принципе был довольно-таки в стиле Лузина, но подобной наглости от лучшего друга в день свадьбы Серёжа, видимо, не ожидал. Саша несдержанно прыскает от смеха, тут же поймав себя на мысли, что сдерживаться уже не нужно. Раз мужчина выбрал её, то вместе со всей эмоциональной несдержанностью.       — Благодарим, что вы выбрали нашу компанию, и надеемся, что наши товары внесут разнообразие в вашу сексуальную жизнь… — в голосе Градского явно чувствуются нотки иронии. — Ты посмотри, они ещё и инструкцию положили! Как будто первые два раза нас ничему не научили… Когда-нибудь я просто прибью Олега!       Саша смеётся и с шорохом подползает ближе, залезая в подарочный пакет в поисках чего-то ещё. Правда, кроме злосчастной коробочки, которая сейчас стала объектом тихой злости Серёжи, там больше ничего не было. Тогда Гордеева, ведомая интересом и ещё, возможно, весомым количеством бокалов шампанского, раскрывает коробку. Внутри её встречает красный велюровый мешочек, слегка закопанный в блестящих конфетти и крафтовом наполнителе. Саша загорается интересом ещё больше и вытряхивает себе на ладонь наручники, задумчиво проводя пальцами по холодящему металлу. В это же время Градский со скучающим видом подцепляет пальцем инструкцию.       — Что в инструкции? — на полном серьёзе интересуется Саша, брякая наручниками.       На первый взгляд, эти кажутся более удобными и дорогими, чем их старые. Внутри у них мягкое меховое покрытие, которое приятно щекочет руки, как бы создавая контраст со скованным положением, а снаружи всё тот же холодный металл золотого цвета. И сердечки. Конечно, маленькие красные сердечки, куда без них. На вкус Гордеевой, это выглядит не броско и пошло, а вполне уместно. Настолько, насколько вообще уместно может быть присутствие этого предмета в спальне.       — Серьёзно? — Серёжа оборачивается, вопросительно выгибает бровь и поднимает тонкий буклетик с инструкцией.       — Ага.       — Прежде всего, все ваши эксперименты должны быть основаны на добровольности… — явно подавляя желание закатить глаза на идиотское вступление, Градский читает это всё как само собой разумеющееся. — Заранее оговорите с партнёром ваше стоп-слово.       — М-м-м, «робот»? — после недолгих размышлений предлагает Саша.       — А, то есть мы прямо по списку пойдём? — с издёвкой уточняет Серёжа, обернувшись, чтобы оценить серьёзность её настроя.       В качестве ответа девушка пожимает миниатюрными плечами. Гордеева кажется такой задумчивой, но в карих глазах уже пляшут знакомые чёртики. Когда Градский медленно откладывает инструкцию, то на его лице видна смесь вызова и обречённости, словно он никак не хочет признавать, что происходящее начинает будоражить и мысли, и тело.       — Сашенька, я только что поклялся любить тебя в болезни и здравии… А ты сразу в наручники? — слышится глубокий, преувеличенно страдальческий вздох Серёжи, но до предела заинтригованный, он поворачивается вполоборота и соглашается. — «Робот» так «робот».       Гордеева прикусывает губу, и этот жест — невинный, но чертовски провоцирующий — заставляет его замереть. С нарочитой медлительностью Градский соскальзывает с кровати и встаёт во весь рост, отбрасывая свою тень на девушку. На минуту ему кажется, что он сейчас сойдёт с ума при виде своей новоиспечённой жены, сидящей на кровати в длинной шёлковой ночнушке, держащей в руках золотистые браслеты с дурацкими сердечками, и с таким взглядом, от которого у Серёжи ёкает где-то под рёбрами. Градский пойдёт ради Саши на всё, даже если подразумевает применение наручников. Снова…       — Зафиксируйте первый браслет на запястье партнёра, убедившись в комфортном и надёжном защёлкивании, — Серёжа возвращается к чтению инструкции.       Зачитав, Градский возвращается на кровать, медленно подползая к ней, на что Гордеева чуть отодвигается к спинке. Такие привычные кошки-мышки сейчас кажутся чем-то по меньшей мере интимным. С помощью Серёжи Саша примеривает один из манжетов наручников на своё запястье, и буквально через секунду защёлка закрывается с отчётливым щелчком. Проверяя зазор, Градский проводит пальцем между металлом и кожей. Металл, холодный сначала, быстро принимает тепло кожи Гордеевой, а внутренняя подкладка действительно приятно щекочет, как лёгкое дуновение. Саша поднимает на Серёжу глаза, в которых заметно почти детское озорство, и шевелит закованной рукой, на проверку брякая свободным концом наручников.       — Комфортно? — сглотнув от нереальности происходящего, интересуется Градский.       — Пока… пока да, — Саша делает глубокий вдох.       Ощущение новое и тревожащее. Градский определённо знает, что делать, а потому тянет короткую цепочку на себя, чтобы ограничить движение и окончательно убедиться в серьёзности намерений своей взбалмошной женушки. Саша подаётся навстречу, её губы находят его шею, и чуть влажный поцелуй оставляет след, от которого по коже бегут мурашки. От этого лёгкого движения Серёжа чуть не роняет бумажку из рук, намереваясь забыть глупую инструкцию и действовать самостоятельно.       — Обеспечьте комфортное положение, чтобы избежать дискомфорта при длительном использовании, — читает Градский, нарочно растягивая слова, чтобы подразнить. — Рекомендуется пристегнуть наручники к спинке кровати или другой устойчивой поверхности. Повторите процедуру со второй рукой, обеспечивая симметричное и безопасное положение партнёра…       Рука Серёжи мягко ложится на Сашин живот и вынуждает полностью лечь на спину с тяжёлым вздохом. Протащив цепочку через одну из вертикальных планок у кровати, Градский с тихим щелчком защёлкнул и второй браслет. Гордеева инстинктивно тянет руки на себя, заставляя цепь натянуться мягко, но неумолимо. Ощущение уязвимости и полной отдачи охватывает тело горячей волной, смешавшись с остатками шампанского в крови.       — Убедитесь, что партнёр не испытывает онемения, раздражения или боли, — свободной рукой Серёжа скользит от её ладони вверх по предплечьям и достигает плеча, одновременно лаская и проверяя. — Сообщи о любом дискомфорте. Сразу. Это не обсуждается.       — Только лёгкое покалывание, — признаётся Саша. Вслух сказать до алых щёк стыдно, но она абсолютно бесстыдно возбуждается от взгляда Градского, медленно скользящего вниз по её телу, застрявшему в этом откровенном положении. — И… стеснение.       Ощущение было двойственным: беззащитность, смешанная с острым, сладким предвкушением. Градский стоял перед ней, его тень накрывала её тело, а в глазах горел сосредоточенный огонь.       — Совсем не как старые, — шепчет Гордеева, пробуя ещё движение. Цепь позволяет лишь минимальную амплитуду, мех внутри действительно не натирает, а лишь ласково щекочет кожу. — Олег постарался.       — Олег скоро получит по заслугам, — бурчит Серёжа, но в его тоне уже нет злости, только сосредоточенная интенсивность.       В ответ Саша смеётся, но смех обрывается, когда Градский перехватывает инициативу, притягивая её ближе. Наручники звенят, металл трётся о дерево, а их движения становятся всё более синхронными, жадными, будто они пытаются раствориться друг в друге. Оторвавшись, Серёжа отрывисто хмыкает, но его пальцы уже тянутся к буклетику, хотя взгляд не отрывается от неё. Он переворачивает страницу, пробегая глазами мелкий шрифт, и его губы кривятся в усмешке.       — Следующее… — Градский тянет гласные, будто пробуя на вкус термин из непривычной области. — Постоянно следите за… циркуляцией крови.       Мужская рука сама собой тянется к запястью Гордеевой, и большой палец ложится на пульс, остальные обнимают кожу. Холодок от наручников смешивается с теплом его ладони. Саша замирает, вдруг осознав, как близко он наклонился. Шампанское всё ещё пульсирует в висках, но теперь к нему добавилось что-то острое, что-то вроде томного предвкушения грозы перед первым ударом грома.       — И как это проверять? — её вопрос тонет в шорохе мнущейся простыни.       Серёжа поднимает глаза. В его взгляде читается знакомый вызов, но теперь с примесью чего-то серьёзного, словно сквозь игру проглядывает настоящее беспокойство или желание. Сложно сказать.       — Надо… — Градский нарочито медленно проводит подушечкой пальца по её ладони, отслеживая мурашки, и скользит к внутренней стороне запястья. — Наблюдать за цветом кожи.       Его голос становится тише, и в этой тишине Саша ловит себя на том, что перестала дышать. Гордеева улавливает эту короткую передышку между ощущениями, Серёжа даёт ей время оценить комфорт и удобство. Она приподнимает подбородок, будто проверяя, насколько «комфортно» может быть, когда спина чуть выгибается, а колени Градского зажимают её бёдра с обеих сторон.       — Основной процесс должен проходить с постоянным вниманием к состоянию и реакциям партнёра, — Серёжа наклоняется, его губы почти касаются её уха. — А я очень внимателен, Сашенька.       Всё начинается с шеи, с места чуть ниже мочки уха, язык Градского выписывает медленные круги по коже, заставляя Сашу вздрагивать и запрокидывать голову, открывая больший доступ. Цепочка звякает, когда Гордеева пытается придвинуться ближе. Но Серёжа не торопится, будто бы следует какой-то внутренней инструкции. Его руки скользили по её бокам, огибая талию, поднимаясь к рёбрам, едва касаясь нижнего края груди сквозь тонкую ткань ночнушки. Каждое прикосновение было осознанным, изучающим, как будто Градский заново открывал карту тела Саши.       — Используйте тактильный контакт для усиления ощущений, — бормочет Серёжа между поцелуями, перемещаясь к ключице.       Пальцы Градского находят застёжку её бретелек в районе плеча и медленно расстёгивают каждую, с легкостью стягивая ткань вниз и обнажая грудь. Воздух комнаты, чуть прохладный, касается кожи, заставив соски напрячься. Саша инстинктивно охает от такого контакта, пытаясь прикрыться, но наручники мягко напоминают о её положении.       — Серёж… — срывается с губ от бессилия.       После этой несдержанной просьбы Серёжа наконец кладёт ладонь на её грудь, начиная медленно водить большим пальцем вокруг напряжённого соска, описывая всё уменьшающиеся круги, пока не коснулся самой чувствительной точки. Саша несдержанно стонет, выгибаясь навстречу, и тут же чувствует, как металл наручников холодком прижимается к запястьям, контрастируя с жаром, разливавшимся по всему телу. Свободная рука Градского скользит вниз по животу, забираясь под подол ночнушки, к внутренней поверхности бедра. Он наклоняется и берёт сосок в рот, сначала нежно лаская языком, а потом сильнее, с лёгким посасыванием, что заставляет Сашу стонать и беспомощно тянуть руки к нему, натыкаясь на несвободу короткой цепи.       — Постепенное продвижение к эрогенным зонам повышает уровень возбуждения, — слова Серёжи обжигают кожу, потому что губы всё ещё заняты поцелуями, но интонация инструктора остаётся. Пальцы возвращаются выше, скользя по уже влажной ткани белья. — Контролируйте темп…       Градский знает её тело лучше любой инструкции, а потому знакомит Сашу с новыми оттенками удовольствия, используя и язык, и губы, и лёгкие прикусывания, от которых она вздрагивала всем телом, натягивая цепочку. Чувствуя всё — каждое напряжение мышц, каждый дрожащий вздох — Серёжа спускает ткань ночнушки вниз, а потом и вовсе отбрасывает ненужную ткань на край кровати. Каждое движение рук Саши ограничено, каждая попытка прикоснуться к нему остаётся невозможна, и эта вынужденная пассивность разжигает огонь внутри ярче выпитого алкоголя. Девушке остаётся лишь чувствовать, как Градский исследует её тело. Его прикосновения к голой коже ощущаются как электрические разряды такие нежные, но невероятно интенсивные.       Серёжа находит каждую уже знакомую точку: изгиб шеи за ухом, внутреннюю сторону запястья, где металл наручников лишь подчеркивает нежность его губ, чувствительную кожу на внутренней стороне бедра. И каждую реакцию от Саши — вздох, стон, непроизвольное движение, сдерживаемое наручниками — Градский встречает новым, более настойчивым прикосновением. На ухо Серёжа говорит ей какие-то глупые ласковые слова, смешанные с отрывками инструкции («поддерживайте вербальный контакт…», «наблюдайте за дыханием…»), и это сводит Гордееву с ума. Его руки, его губы, его слова — всё работает в унисон, создавая невыносимое, восхитительное напряжение.       Эта цепочка из ласковых и дурманящих поцелуев сходит от груди по худощавому животику до бёдер. Первый нежный поцелуй меж них Саша встречает несдержанным стоном, с тихим звоном дёргая наручники на себя. Вопреки её желанию Градский не спешит, его язык выписывал медленные, бесконечно соблазнительные круги, то усиливая давление, то едва касаясь, доводя её до грани безумия. Девушке отчаянно хочется протянуть руку к его голове и притянуть ещё ближе, туда, где Серёжа так нужен, но… О её положении Гордеевой напоминают наручники на запястьях. О положении, которое вместо унижения даёт невероятное чувство свободы от необходимости что-то контролировать и решать. Саша может только чувствовать. И чувствует всё.       Каждое движение языка Градского или лёгкое прикосновение пальцев к внутренней стороне бёдер ощущается одновременно пыткой и блаженством. Своими действиями Серёжа заставляет Сашу выгибаться в наручниках, не сдерживая стонов, а потом отступает, давая передышку, лишь для того, чтобы начать снова, ещё медленнее, ещё чувственнее, исследуя каждую клеточку отданного тела. Градский не спешит проникать внутрь, довольствуясь тем, что водит подушечкой пальца, собирая влагу, изучая реакцию на каждое прикосновение. Когда Серёжа наконец глубоко и уверенно вводит пальцы внутрь, то практически сразу находит ту точку внутри, которая заставляет Сашу задрожать всем телом. Вместе с этим его большой палец неумолимо продолжает работать снаружи, и Гордеева понимает, что больше не может. Волна накрывает её с такой силой, что в глазах на секунду темнеет, а с губ срывается стон. Довольный таким видом Градский не останавливает своих движений, а напротив прибавляет интенсивности, продлевая экстаз, пока Саша, беспомощная и трепещущая, прикованная к спинке кровати, не замирает в этой неге.       Серёжа встаёт с кровати и нарочито медленно снимает собственную рубашку, а затем и брюки. Наручники не позволяют Саше опустить руки, так что ей остаётся только смотреть, как Градский освобождается от остатков одежды. Эти мучительные минуты, когда Серёжа как назло складывает всё, что снял, на спинке стула и возвращается на кровать, кажутся Гордеевой бесконечностью, помноженной на что-то невыносимое. Тело ещё мелко подрагивает от оргазма, но в груди уже теплится надежда на такое же горячее продолжение. В конце концов, первая брачная ночь должна отличаться от всех предыдущих и быть запоминающейся.       — Заскучала? — без всякой иронии интересуется Градский.       — И секунды без тебя не могу, — жалуется Саша. — Особенно в такой позе, знаешь ли.       Эти слова, как самый мощный катализатор, распаляют Серёжины мысли. Мягко огладив её ноги сверху вниз, одной рукой Градский приподнимает бёдра, помогая Саше занять нужный угол, а второй помогает себе. Когда он входит в неё, глубокий стон невольно вырывается у обоих. Сначала Серёжа двигается плавно, но постепенно ритм нарастает, становится глубже и требовательнее. Каждый толчок заставляет наручники брякать о деревянную перекладинку спинки, этот звук сливался с их прерывистыми стонами и оглушающим шумом крови в ушах. Ограниченность движений Саши только усиливает каждое ощущение для них обоих. То, какая она открытая и отдающаяся ему каждой клеточкой, просто не может не отзываться в Градском. Он целует её в губы и отрывается только, чтобы прошептать что-то бессвязное в самое ухо Гордеевой, ни на секунду не переставая двигать своими бёдрами. Ощущение было всепоглощающим: мокрые звуки, ощущение солоноватых дорожек пота на телах, его полнота внутри, её связанность, его вес, придавливающий к кровати.       Каждый влажный толчок приходится туда, куда так этого хочется, и Саша буквально теряет дар речи, оставаясь в силах только стонать или бормотать его имя. Серёжа контролирует ритм: то ускоряется, заставляя девушку вскрикивать и тянуться к нему навстречу всем телом, насколько это позволяют наручники, то замедляется почти до полной остановки, растягивая удовольствие, доводя Сашу до тонкой грани.       Каждый отпечаток Градского на теле — касание ладони на бедре, скольжение пальцев по животу, даже дуновение его дыхания на шее — обретает невероятную остроту. Саша чувствует каждую каплю пота, стекающую по виску, и даже мимолётную пульсацию каждой прожилки на его напряжённой шее, когда Серёжа наклоняется, чтобы поймать губы в поцелуй. Поцелуи такие краткие, прерывистые, что теряются в общем ритме движения, но каждый из них, словно маленький электрический разряд, заставляет Сашу выгибаться навстречу, натягивая цепочку с почти мелодичным звоном. Любая попытка девушки потянуться к Градскому, вцепиться в его плечи, в волосы, да хотя бы просто в простыни, заканчивалась мягким, но неумолимым натяжением цепи и этим самым звуком. Невозможность действовать, отдаться инстинкту схватить создавала внутри вихрь из смеси досады и невероятного, щекочущего нервы возбуждения.       Саша ловит взгляд Серёжи, в котором явно читается не только голодное желание, но и сосредоточённое внимание к ней, то самое, о котором говорила дурацкая инструкция. Градский видит её. Видит, как зрачки расширяются от нахлынувшего удовольствия, когда он находит особый угол. Как губы Саши приоткрываются в застревающем в горле стоне, когда он внезапно ускоряется, погружаясь глубже. Как дрожат веки, когда он замедляется почти до мучительной остановки, растягивая предвкушение до тонкой нити меж ними. Это осознание того, что Серёжа наблюдает, что он знает, что с ней происходит, подливает масла в огонь ещё больше, стоит Гордеевой вспомнить, какие отношения их связывали в самом начале. Стыдливости просто не остаётся места в этом жгучем, почти болезненном желании, чтобы Градский видел всё, чтобы он чувствовал всё.       — Надо… чаще… так… — сбивчиво бормочет Серёжа.       — Ага…       Пожалуй, после этого обмена мнениями в самое неподходящее время одно чувство у Саши ощущается острее всего — мир постепенно сужается до точки где-то внизу живота, где копится невыносимое напряжение и напрягаются мышцы, отчего дыхание снова перехватывает. Всё внутри сжимается, замирает на мгновение на самом краю, а затем обрушивается каскадом невероятных, ослепляющих ощущений так, что долгий, прерывистый стон сам рвётся из горла. Тело Саши выгибается в последнем судорожном движении, наручники резко демонстрируют степень возможной свободы сейчас. За ней следует и сам Градский, сделав несколько последних толчков вглубь, выстанывая Сашино имя в её распухшие губы. Волна наслаждения сопровождается вполне физическими ощущениями от тепла и влаги внутри до впившихся в нежные бёдра мужских пальцев. Не удержавшись, Серёжа ложится на Сашу всем своим весом и прерывисто дышит в шею.       Постепенно судороги удовольствия стихают, сменяясь расслабленной усталостью и теплом, и Серёжа осторожно выходит из неё. От брезгливого Градского не остаётся и следа. Приподнявшись, он ложится рядом с Сашей, тут же обнимая девушку за талию и мимолётно касаясь губами её виска. Пришедшая в себя Гордеева поднимает карие глаза, ещё слегка влажные от пережитых ощущений, и чувствует, что губы сами собой расплываются в кривой улыбке.       — Расстегнуть не хочешь? — напоминает Саша и двигает руками, издавая характерный звук от цепи.       — М-м-м, даже не знаю, и так прекрасно смотришься… — лукавит Серёжа с такой же усталой улыбкой, приподнимаясь на одном локте, чтобы оставить короткий поцелуй на её губах. — Знаешь, у Ленуара есть такая картина, «Восточный сон» называется. Очень её напоминаешь.       Тем не менее Градский тянется сначала в противоположную сторону, копошась в пакете в поисках маленького золотого ключика, а потом тянет руки к наручникам, освобождая жену. Саша медленно и по-кошачьи потягивается и выгибает изрядно вспотевшую спину, чувствуя каждую приятную ноющую мышцу, как напоминание о только что пережитом. Серёжа притягивает её к себе, укладывая так, чтобы голова Саши удобно легла в ложбинку между его плечом и грудью. Дыхание постепенно выравнивается и сливается в единый медленный ритм.       — Ну как, инструкция выдержала проверку? — шепчет Саша, зарываясь носом в его шею, вдыхая смесь его запаха.       В ответ Серёжа фыркает, но без прежней брезгливости, только с приятной усталостью. Его рука автоматически тянется к запястьям Гордеевой, и большие пальцы начинают нежно массировать покрасневшие места, разгоняя остаточное напряжение. Саша чувствует себя приятно опустошенной и невероятно счастливой, а потому улыбка растягивается на губах ещё шире.       — Инструкция — полный бред, — ворчит Градский, но голос его слишком расслабленный, чтобы искать в словах серьёзность. — Особенно про «постоянное наблюдение». Я и так с тебя глаз не свожу, бедовая моя.       — Конечно-конечно, — усмехается она.       Золотистые наручники с дурацкими сердечками, брошенные и забытые, валяются теперь рядом с улетевшей инструкцией на полу. Серёжа тянет одеяло выше, укрывая их обоих, его рука снова обвивает Сашу, а ладонь ложится на её живот.       — Спи, — шепчет Градский, а губы в тысячный раз за сегодня касаются её виска.