Горько?

— Ты мразь, — констатировал Исаев, глядя в глаза отцу, — ты не заслужил жить, — добавил совсем тихо. Подлый удар в лицо. — Это все на что ты способен? Руки почему-то трясутся, но он даже не думает давать отпор, слишком устал, слишком вымотался. Грязные обои плывут, видит мать, забившуюся в угол кухни, она боится, жалеет, но не вступится, знает, что получит.  Исаев разворачивается, уходит в два ночи на совсем весенний мороз. Слышит мат и тихое "Вадя". Что Вадя? Что он может сделать? Только сбежать как последний трус. Пока отец не трогает брата, Исаев заручился не бить в ответ. Типо кодекса такого, должна же в его жизни оставаться хоть какая-то мораль. Он же человек. Ведь человек? Осматривает холодные тонкие пальцы, они немеют, не сгибаются, совсе м как у трупа. Начинает тошнить. Невыносимо. Исаев заметил это недавно, это — безумие, он не торчал, но похоже был болен. Реальность уплывала, играла с ним: путаясь, разваливаясь, разветвляясь.    Потертые костяшки в шрамах почти зажили. Бьёт кулаком хлипкую дверь подъезда. Тупая сука. Зачем рожать детей от тупого алкаша. Зачем он здесь? Он все ещё здесь? Хрупкая кожа рушится, проступает алая кровь, Исаев слизывает, ощущает теплоту на кончике языка. Боль, доказательство: его тело еще тут, оно дышит.                         *** Спертый воздух. Он сидит, прижимаясь к стене. Сигарета почти потухла, Исаев не курит, просто смотрит и пытается не думать. Федя пришел в школу с фингалом, огромное чёрное пятно на левом глазу. Оно давит на мигрень, сжирает изнутри. Затравленный взгляд, пытающийся быть до язвительности мерзким, брат становится его копией. Исаев этого не хотел, но сам ушел, сам закрыл дверь, сам оставил их наедине с отцом, с безумием. Задирает рукав, презрительно осматривает синяки и оставляет маленькую крапинку ожога, прислоняясь к холоду стены. Мерзость. Он часть этого мерзкого механизма — часть семьи. — Исаев, — раздаётся голос. Только этого не хватало. Но нет, чертов Королёв, нависает над ним, — зачем ты опять это делаешь? Он вырывает из рук сигарету, придавливает ногой, тихо садится рядом. Исаев лишь прикрывает глаза. — Хочешь сегодня у меня переночевать? — Нет. — Ты типо в эмо записался, знаешь они себе там руки режут, — шепчет он, аккуратно приподнимая чужой подбородок, — но если что-то подобное сделаешь, я их тебе вырву. Пробует поцеловать, легко касается сначала шеи, потом щеки, потом губ, сопротивления не встречает. — Всем херово, но нельзя же так расклеиваться, — уже громче говорит Королёв, сжимая в неестественных объятиях, немного думает, — ну бля, извини, что мне сделать, чтобы ты на человека походить начал. — Ударь меня, — серьезно произносит Исаев, приподнимая взгляд, — ударь меня, — еще раз, но уже срываясь, он скулит, кусает губы до крови. Не сейчас. Никогда. Бьется телом об стену. Глазами находит окно. Птицей. Улететь. — Тише, блять, — шипит Королёв, прижимает ближе, почти создаёт крепость из собственных рук, по силе они примерно равны, но паника Исаева не даёт ему наносить обдуманные удары, он похож на букашку, что упрямо пытается выбраться из ведра воды. Истерика не кончается, лишь растёт, заставляя задыхаться.  — Отпусти. Королёв молчит, приминает эго, послушно терпит каждый удар. Всё закончилось также резко как и началось, он словно отключился, тихо осев на чужую грудь. У Исаева голова кругом, сильная боль сменяется помехами, а Королёв в это время задирает рукава, смотрит на вереницы синяков, что сменяют ожоги. — Пошли ко мне, — тихо просит, целуя чужие запястья, — это пиздец.                               *** Холодный ветер немного привел его в себя, Исаев не знал зачем идёт рядом. Было очень стыдно, хотелось убежать, но он лишь курил одну за другой. Королёв тоже молчал, что говорят в таких ситуациях? — Пиздец. — Что пиздец? — хмыкнул Исаев, устало подполив ещё одну сигарету, — отец до мелкого добрался, а я ушёл, понимаешь сам ушел, оставил их наедине, он меня всегда пиздил, но его не трогал, — чувствуя, что снова может сорваться, он постарался заткнуться, неосознанно сжимая свежие раны. — Прекрати, — отдернул Королёв и вдруг взял его за руку, прямо здесь, в старых закутках московских улиц. Дома было жарко, даже душно, он свалился на кровать прямо в куртке, всунули коньяк. — Дорогущий. — Отца больше здесь нет, а запасы он решил не забирать, — произнес с беспокойством. Исаев открывает крышку, вливает добрую часть прямо в горло, приятное покалывание, но хотелось бы сильное жжение. — Бля, что ты так пялишься? — устало произносит, чувствуя как руки начинают дрожать.  — Красивый ты, даже когда на трупа походишь, — серьезно отвечает Королёв, жеманно наклоняясь, чтобы помочь снять куртку. — Ты тоже, — вдруг говорит Исаев, — красивый, — тянет на себя, холодную руку прижимает к щеке, резко целует, почти вгрызается, ощущает очередные капли слёз, неловко отстраняется. — Вот, что мне теперь делать? Вокруг пиздец не прекращается, а я из-за тебя еще и педиком стал.    — Вадь, педиками не становятся, — хмыкает Королёв, обнимает за талию, пробирается к пояснице, тихо поглаживая, — у меня дофига папиных денег, почему ты решил, что отношения со мной это ещё одна проблема?     Он забирает коньяк, пьет из под опущенных ресниц, взгляд расфокусировался, волосы растрепались, и даже дорогущие гели не спасли их от участи птичьего гнезда. — Чем ты опять набрызгался? — Исаев ведет носом, зарываясь в копну чужих прядей.  — Всем тем, что могло тебе понравиться, — отвечает, проделывая дорожку мягких поцелуев на шее, — ты не пробовал, когда плохо,  дрочить, а не делать себе еще больнее. — Умный типо, всегда так поступаешь? — нечитаемо отвечает Исаев, прижимаясь ближе, под ласку. Сам он нежность оказывать не умел и любить раньше даже не пробовал. Про что говорить, первый настоящий поцелуй у него тоже только с Королёвым был. Исаев не хотел признаваться, но он ужасно всего стеснялся, и любые слова,  действия более опытного и менее черт возьми травмированного партнера заставляли сжиматься в нервный комок, неспособный думать, лишь желающий, чтобы хоть кто-нибудь любил. Это его раздражало, заставляло  чувствовать уязвимость, — и что ты мне предлагаешь? Пойти подрочить в туалет,  пока отец будет хуярить брата и мать. Королёв остановился, погладил за  подбородок, заставляя посмотреть в глаза. — Я предлагаю сделать так, чтобы тебе стало хорошо, — спокойно сказал он, эгоистично наблюдая как бегает чужой взгляд. Исаев тяжело сглотнул, но потянулся за грубым поцелуем, он мог сколько угодно себе не признаваться, но нужда никуда не исчезнет. Пытаясь взять под контроль соприкосновения их губ, Королёв развязно шарил у чужой ширинки, но к более явным действиям не переходил. Исаев распластался под ним бездвижной куклой, но эти касания, как и любые другие, они делали ему приятно,  при этом вводя в ступор, что сделать в ответ? Он имеет права получать удовольствие или тоже потрогать?  — У меня ощущение будто я тебя насилую, — не отстраняясь прошептал в губы, переместив руки обратно на талию. Ну да, конечно, он недоволен. — Это ты пообещал мне что-то сделать, я тебе ничего не предлагал, — сказал Исаев, попробовав вырваться. — То есть ты не против минета? — Королёв, блять, — он поерзал, пытаясь отвести взгляд, но это ему благополучно не разрешили, — ты можешь делать, а не говорить, я такое терпеть не могу.     — Я не могу ни с кем трахаться без его разрешения. Исаев закрыл глаза. — Да или нет? — Он поцеловал чужой подбородок, но руки вообще убрал. — Мы может выпить весь коньяк и пойти спать.   — Да, — прошептал Исаев, пытаясь выглядеть как можно увереннее. — Коньяк? — издевался Королёв, возвращая руку к ремню. — Иди, блять. — Мне так нравится, — он спустился ниже, наконец расстёгивая молнию, — когда ты такой. — Какой? — Не похож на себя обычного. Королев прикоснулся к нему, аккуратно поглаживая. Исаев сдавленно выдохнул, совершенно не понимая куда себя девать в таком положении. — Ты это раньше делал? — А что боишься откушу? — хмыкнул он, внезапно беря в рот. Исаеву хотелось что-то сделать. Может взять за волосы как в порнушке? Но он боялся, что сделает больно или неприятно, издавать какие-то звуки тоже было как-то низко, он же не девчонка. Удовольствие накатывало, Исаев все таки не сдержался, положил руку на голову, погладил, но двигаться не решался. Чувствуя, что больше не может, он оттолкнул Королёва от себя, тот недовольно отстранился, тяжело дыша. Исаев как в прострации застягнул ширинку, и прижал ноги груди. Королёв молча сел рядом, доставая сигарету. — Понравилось? — спросил он, чиркая зажигалкой, — я между прочим старался, а ты, — засмеялся, кладя руку на чужое бедро, — ладно, я понимаю, прости, надо было лучше поговорить нормально. — Охуенно, — прошептал, отворачиваясь, — я просто, не знаю, блять. Передавая сигарету, Королёв вдруг посмотрел серьёзно: — Если я хоть один ожог ещё увижу. — То что? — зачем-то агрессивно спросил Исаев. — Вадя..