Спорные вещи — бесспорные чувства

      Что делают люди, возвращаясь домой после длительного путешествия? Кавех думает, что, наверное, в первую очередь, они с улыбкой впитывают родное пространство. Наконец-то, — бьётся в их головах мысль. — Наконец-то я дома.              Кавех же, в отличие от них, безбожно нервничает, оказываясь на своей улице. А к жилищу и вовсе подходит собранным настолько, насколько вообще возможно. Дверь отворяет с тяжёлым вздохом вместо улыбки.              И с порога соколиным взглядом принимается оценивать обстановку.              Итак. Коврик, пёстрый и красочный, который однажды подарил ему Сайно, возвращаясь из пустыни, лежал там, где и должен — у самого порога. Кавех кивает головой и ставит галочку в своём списке спорных вещей. Это на месте… Дальше?..              Обои вроде бы те же, новой мебели на видимой траектории не наблюдается. Уже неплохо. Воодушевляет. Ухмыляясь самому себе, Кавех проходит чуть вглубь и стаскивает с ног опостылевшие ботинки. Устраивает где-то там же — не глядя, свой чемодан с вещами, и проходит вглубь гостиной, продолжая так называемую ревизию.              На аль-Хайтама, который сидит на диване, сложив ногу на ногу, и читает какую-то книгу, старается не смотреть. Да и он сам на него не обращает внимания тоже.              Взгляд цепляется за вычурную вазу, горделиво возвышающуюся на специальной подставке — очередная отметка. На подоконнике уютно расположилась венерина мухоловка, которую его сосед терпеть не может, называя ошибкой природы. Листья на ней приятного зелёного цвета, без желтизны, да и вроде бы не голодала — выглядит живо.              Кавех задумчиво поглаживает костяшками пальцев одну из ловушек.              — Что же он сделал, Трейси Эмин?              Мухоловка молчит, и Кавех продвигается дальше.              Разделочная доска на кухне с ручной росписью в виде маленьких вьючных яков, несколько безделушек в ванной; и даже в собственную комнату он заглянул, хотя они придерживались негласного правила, что личная территория и всё, что касается работы, неприкасаемы. Везде сплошные положительные отметки, целая череда.              Кавех возвращается в гостиную в полном замешательстве. Становится напротив аль-Хайтама и упирает руки в бока.              — Что ты сделал? — наконец прямо спрашивает он.              — В плане?              Аль-Хайтам по-прежнему пялится в книгу и выглядит совершенно бесстрастно.              — Не придуривайся, — фыркает Кавех. — Ты знаешь о чём я. Спорные вещи. Я ничего не нашёл.              И это было впервые с тех самых пор, как он сюда переехал, а это был срок, на минуточку, почти в три года.              Хотя началось это не сразу. Первое время они сосуществовали почти мирно. Кавех переживал тяжёлые времена и был аль-Хайтаму благодарен за помощь и, собственно, кров над головой, поэтому его особо не цеплял, наоборот, старался всячески угодить. Не то чтобы стычек не было вовсе, всё же они те, кто есть. Но это было так, по мелочи. Что-то совсем незначительное типа подколов от Хайтама в сторону его умений мыть полы (когда Кавех делал это впервые, долго не мог разобраться с навороченной шваброй, поэтому дом выглядел так, будто с потолка прошёл ливень), или пристрастий в чтении (ну да, он любит любовные романы — и совсем этого не стыдится).              Затем всё изменилось буквально в один миг — и кардинально.              Архитектор помнит тот день так, словно он был вчера. Он ходил за продуктами и прочими мелочами, нужными для хозяйства, и по дороге наткнулся на уличного торговца, который продавал брелоки ручной работы. Почему-то его взгляд за них зацепился и он остановился у стенда, приглядываясь поближе. И вот не было в них ничего особенного, не вычурные, местами сделаны как-то коряво, но продавец вдруг сказал, что вся выручка с их продажи пойдёт на бесплатную еду для детей из бедных семей. Кавех знал, что такое нуждаться в самых базовых для человека вещах, поэтому вернулся домой он без овощей, зато с дюжиной брелоков.              Парочку он подарил аль-Хайтаму, а тот назвал их уродливыми, а его самого — до абсурдности глупым, после чего они поругались так, что даже температура в комнате, казалось, приблизилась к стандартам пустыни. И после он нашёл брелоки в мусорном баке. Кавех в отместку прицепил один себе на ключи. Первый в итоге внезапно порвался, второй он нашёл в баночке с чернилами, третий бесследно исчез…              Так у них дома появилось понятие — спорные вещи.              Когда Кавех уезжал в командировки, занимаясь очередным проектом, ну или просто где-то отсутствовал, что-то из неугодного аль-Хайтаму обязательно исчезало/портилось/ломалось.              А он был из тех, кто ценит справедливость, поэтому считал себя обязанным отплачивать ровно тем же количеством нанесённого урона.              Это стало некой игрой.              Кавех сопит точно встревоженный ёж и одним движением отнимает у соседа книгу, пряча её себе за спину.              — Я с тобой разговариваю.              Аль-Хайтам смотрит на него как будто исподлобья и, честно сказать, архитектора даже слегка от этого взгляда мурашит, потому что в аквамариновых радужках сплелась насмешка, ленность и капелька остроты, отражающая сущность Хайтама.              — Может, ты плохо искал, — губы парня медленно растягиваются в ухмылке, а сам он откидывается на спинку дивана, всем своим видом выражая то ли негу, то ли крайнюю степень скуки. — Или искать просто нечего. Не думал об этом?              Определённо нет.              Кавех несколько минут стоит молча. Сузив глаза, он пристально наблюдает за каждым движением секретаря. Куда повернулся, в какую сторону дышит, какие точки захватывает периферическим зрением. Он пытается найти ответ, разгадать эту загадку, которую он ему задал.              И ничего не находит.              За окнами уже совсем темно, настал поздний вечер, усталость после путешествия даёт о себе знать налётом тумана перед глазами и ещё у него жутко ноет спина. Но Кавех лишь на это вздыхает, и хотя вздох этот вполне может посоревноваться по степени тяжести с главным крылом Академии, он гордо расправляет плечи и… идёт проверять всё ещё раз. В этот раз — более тщательно. Заглядывает в самые укромные углы, проверяет даже содержимое холодильника.              И ничего.              Вообще.              Он идёт обратно и прикладывается ладонью ко лбу аль-Хайтама.              — Что ты делаешь? — отмахивается тот.              — Проверяю, не заболел ли ты. — Сомнительная догадка, но чем чёрт не шутит. В это поверить было легче, чем в то, что этот живой кусок самодовольства внезапно сложил оружие, капитулируя в этой долгой войне.              — Больной среди нас только ты, — парирует аль-Хайтам. — Я сияю здоровьем. Не видно? — склонив голову набок, он ухмыляется снова.              Возмущение уже зародилось было в горле Кавеха, но он вдруг давится им, когда на ум приходит долгожданное предположение. Он сразу же его и проверяет, смотря наверх.              — Ты такой негодяй, — буквально простанывает он эту фразу. — Грёбанная люстра освещает тёплым, да ещё и всего две лампочки из шести! Архонты!.. Как ты вообще мог до такого додуматься?..              А он даже и не заметил, машинально списал на обман зрения и усталость.              — О чём ты? — аль-Хайтам продолжал строить из себя святую невинность. Мерзавец. — От яркого холодного света у меня за чтением болели глаза. Всего-то.              — Так читал бы у себя в кабинете, — шипит рассерженно Кавех. Он больше не был ежом, он чёртова гиена. — Возвращай всё обратно, это же даже не вещь, а предмет общего пользования, тут не о чём спорить. Это не по правилам!..              — Сейчас я бы поспорил о наличии у тебя критического мышления. — Секретарь делает небольшую паузу, затем добавляет: — О наличии любого мышления. Хоть какого-то. — У Кавеха, кажется, от злости вибрирует даже в венах. — Если это что-то общее, мы можем менять эти лампочки по очереди. Так что, если тебе надо, то ты и меняй.              — Хайтам!.. — чуть ли не рычит архитектор.              — Да, Кави? — Аль-Хайтам приподнимает левую бровь. — У тебя есть какие-то аргументы?              Хотелось убить и его, и себя. Потому что он одновременно прав и не прав тоже.              Такое это гадство, хоть плачь.              Кавех режет взглядом по наглому лицу аль-Хайтама, затем оглядывается в поисках чего-то, с чьей помощью он смог бы дотянуться до люстры. Стул? Нет, слишком низкий. Тогда стол? Впрочем, опять вряд ли, он довольно тяжёлый. Парень хоть и не был тощим, но и силой мышц особо не отличался. В одиночку он только окончательно сорвёт себе спину.              Оставался лишь один вариант.              Кавех сглатывает ставшую вязкой слюну, идёт в каморку, где хранятся все вспомогательные инструменты и выискивает там коробку с лампочками. Ему приходится сделать несколько выдохов и вдохов, чтобы схватиться за неё аккуратно и бережно, а не впиться пальцами, представляя, что это соседская шея.              Позднее, разобравшись с коробкой, Кавех осторожно ставит стопу на мягкую поверхность дивана. Его немного ведёт.              Медленно и аккуратно, — подбадривает он себя, — и всё получится.              С замиранием сердца повторяет то же самое со второй ногой. Дыхание замедляется, да и всё тело ощущается как натянутая струна, до того ему боязно двигаться. Выждав несколько минут для верности, Кавех тянет ладонь к плафону, но пальцы только оставляют мазок на слое пыли давностью в несколько дней. Он чертыхается. От аль-Хайтама доносится снисходительное хмыканье. Кажется, ему по-прежнему нравится это шоу. Ну не сволочь?              Кавех стискивает зубы так сильно, что появляется ощущение, будто ещё совсем немного — и какой-нибудь из них возьмёт да раскрошится, набивая рот зубной пылью.              Но по телу от этого пробегает колючий разряд адреналина, и — да, чёрт возьми, у него получается вытянуться достаточно высоко, чтобы схватиться за верхушку плафона и с отвратительным скрипом вкрутить туда первую лампочку.              Спустившись вниз, архитектор торжествующе скалится на аль-Хайтама. Только вот не зря говорят, что не стоит радоваться победе за шаг от финишной прямой, ведь пока ты замедляешься и празднуешь, кто-то другой ещё может тебя обогнать.              Кавех не знал, что именно его догнало, когда он проделывал нужные манипуляции во второй раз: закон подлости, сука-судьба или, быть может, недобрый взгляд аль-Хайтама, но что-то определённо было. Потому что полетел он вниз стремительно и внезапно, как подкошенный.              Осознание произошедшего приходит лишь в тот момент, когда по ушам бьёт звук вдребезги разбившейся лампочки. Кавех машинально пытается уклониться и закрыть голову от осколков, и — вот он, трясущийся и испуганный, цепляется руками за аль-Хайтама, куда смог дотянуться. Левая ладонь всё же добралась до его шеи, и даже, наверное, оставит там пару царапин, правая же сжимает футболку где-то навскидку в районе бедра. Затем срабатывает ещё и гравитация, его тянет вниз, и Кавех тянет чертыхающегося аль-Хайтама следом.              В итоге он перед ним практически на коленях, и дышат парни не иначе как друг другом, расстояние между лицами настолько мало, что ещё чуть-чуть, и его губы мазнули бы по колючей щетине.              И хотелось бы ему сейчас что-то сказать — в оправдание ли, а может, со зла…              Но ни одно из слов, приходящих на ум, совершенно не подходило.       

***

      Кавех задумчиво наблюдает за сонным аль-Хайтамом, болтая ложкой в кружке крепкого и на этот момент уже почти остывшего чая. Сосед проснулся позже него, но успел не только позавтракать, но и почти закончил с кофе, который по обыкновению пил перед самым выходом на работу.              Что он может ему сделать?              Этот вопрос не давал покоя уже три дня к ряду. Ведь Кавех всё-таки имел свои собственные понятия о справедливости, как говорилось ранее, и если их игра вышла стараниями Хайтама на новый уровень, более изощрённый, чем раньше, то он должен отплатить той же монетой. А также… Кавех вздыхает. Как только об этом подумает, вздохи сами рвутся наружу.              Также это должно быть что-то… Он должен оказаться в подобном положении, в котором оказался Кавех.              Картина, где он стоит на коленях перед соседом в очередной раз возникает перед глазами, и ложка громко звякает, ударяясь особенно сильно о керамический бок кружки. Немного чая выплёскивается на поверхность стола.              Он чувствует взгляд аль-Хайтама каждым атомом в теле. Это смущение… Его слишком много — и это снова. В очередной раз с тех самых пор.              Кавех прячет лицо за поднесённой ко рту кружкой, пытаясь выдать предательский румянец за эффект горячего пара, который опалил светлую кожу. Минуты до момента, когда аль-Хайтам наконец-то поднимается из-за стола и выходит из кухни, тянутся как будто бесконечно. Но и тогда он остаётся по-прежнему напряжённым. Ощутимо отпускает только тогда, когда слух улавливает звук захлопнувшейся входной двери.              Только вот отнюдь не до конца. Полностью от этого чувства избавиться не получалось, хотя видит малая властительница Кусанали, он изо всех сил пытался.              Так что, да, нужно было сделать свой ход, и может тогда наконец отпустит.              Но что же это должно быть? Кавех не знал. Никак не мог придумать. Воображение сбоило наравне с чувствами, а порой даже делало хуже. Глаза Хайтама, которые так близко заполонила чернота зрачков, дыхание, отдающее какими-то сладкими леденцами. Дёрнувшийся кадык, когда ситуация стала более осознанной и от этого слишком весомой. И взгляд, который мигом мечется вниз, когда Кавех нервно облизнул свои губы…              Архитектор отчаянно стонет, выпуская кружку из рук и хватается за голову. Болезненно тянет за волосы — всё это его сводит с ума.       

***

      Кавеху странно. Кавеху, блин, глупо.              Он в сотый раз буравит взглядом часы, но такое чувство, словно в обычное время стрелки кто-то подгонял, а сейчас оставил в покое, и в итоге время тянулось мучительно долго.              Азарт бурлил в теле шаловливыми фейерверками, ускоряя пульс, предвкушение вынуждало раз за разом кусать в нетерпении губы.              Это будет так по-дурацки, но отступить? Ни за что.              Входная дверь открывается и ровно в то же мгновение Кавех широко ухмыляется.              Наконец-то начинается шоу.              — Ты опоздал, — выкрикивает он.              — Ты меня как будто… — аль-Хайтам запинается, как только проходит вглубь гостиной и видит Кавеха, уютно устроившегося на диване, который он разложил и застелил простынёй нежно-розового цвета. Шёлковой, мать его, простынёй. В руках он трепетно обнимал подушку в кремовой наволочке, отороченной искусственным мехом. — Ты меня ждал? — тон соседа меняется на вопросительно-удивлённый. — Что это, чёрт подери?              — Где? — округляет глаза Кавех.              — Издеваешься?              — Да как можно?.. — он ухмыляется так широко, что немного даже саднит челюсть.              Аль-Хайтам выпускает воздух из лёгких и качает головой. То ли раздражённо, то ли обречённо. Его эмоции всегда плохо поддаются интерпретации. Он подходит ближе и берёт в руки одну из подушек. Пропускает пальцы сквозь мех. Хмурится на небольшой клочок оной, оставшийся на фалангах.              — Я так понимаю, это твоя месть? — вздыхает.              — О чём ты? — Кавех театрально изображает удивление на лице. Даже ресницами хлопает несколько раз для пущего эффекта. — Ты же знаешь, у меня то и дело побаливает спина. Обивка на диване слишком жёсткая, мне на ней дискомфортно.              — И своя кровать тебя в этом плане не устраивает? — выгибает бровь аль-Хайтам.              — Матрас неудобный.              — Закажи другой.              — Ортопедический стоит немало. Я похож на того, кто может себе это позволить? — Кавех хмыкает и картинно потягивается, жмурясь точно сытый котяра.              — Дать тебе денег? — предлагает сосед. — Сотней моры меньше, сотней больше, велика ли разница для тебя, с твоими-то долгами? — он роняет подушку обратно на диван и складывает руки на груди. Впивается в Кавеха взглядом.              Но тот лишь пожимает плечами.              — Спасибо, но не стоит. Мне здесь вполне хорошо. Отлично даже.              — А как же твои вчерашние возмущения о предметах общего пользования?              — Ну, я вроде как прислушался к твоим аргументам, — протягивает Кавех. — Или ты успел поменять своё мнение? — Вот оно. Как же он ждал момента, когда сможет произнести эти слова. Ну, не в бровь, а в глаз же. Чувство удовлетворения растекается по его жилам. Тот, кто говорит, что месть — удел слабых, в этом ничего не смыслит. Кавех сейчас ощущал себя не просто сильным — доминирующим. И как же это захватывало.              — Вот как, — щурится аль-Хайтам. — И как же долго ты собираешься здесь лежать?              Кавех берёт небольшую паузу. Изначально он не планировал длительной конфронтации. Должна была быть ответная шалость, не менее и не более. Но весь этот вид аль-Хайтама… Его реакция. И торжество, которое ощущалось так приятно… Хотелось задержать всё это у себя на подольше.              — Как знать, — загадочно произносит Кавех. И подтягивает одеяло до самого подбородка. — Сегодня переночую тут. А там видно будет.       

***

      Может ли быть что-то более коварным, чем сон?              Когда твоё сознание — палитра, на которой смешиваются краски, представляющие из себя абсолютно случайные переменные, взятые как у реальности, так и у воображения.              Хаос. Это абсолютный хаос.              Кавех ответил бы на вопрос твёрдое ‘нет’, потому что… Ну, ты не можешь контролировать происходящее. Ты единственный зритель в огромном концертном зале, который не может уйти на антракт или закончить представление вовсе. Твой удел: смотреть до конца, что бы ни происходило.              И надеяться либо о том, чтобы утром обязательно вспомнить, будь это чем-то хорошим, или забыть, если страшно.              Этой ночью Кавеху было жарко, и вот она — самая коварная вещь. Он не знал, в какой из двух ящиков хотел бы упрятать сегодняшнее сновидение.              Он видел себя (как глупо) спящим. Руки небрежно сжимали скомканное одеяло, как обхватывают дети любимую мягкую игрушку. Время от времени он ёжился, чувствуя сквозняк неприкрытой спиной, но нега была такой сладкой, что прерывать её не хотелось. Вдруг малейшее движение выкинет его в реальность? Нет уж, не надо.              Здесь и сейчас — хорошо. Здесь и сейчас — как надо.              А затем по позвоночнику проносятся все двести двадцать вольт, сбивая дыхание. К спине плотно прижимается оголённый торс. Это остро ощущается поясницей, в месте, где задралась его заношенная футболка, которую он использовал вместо пижамы (на которую не было денег).              Кавех ведёт плечами, пытаясь смахнуть накатившую дрожь и получает гортанный смех в районе затылка.              — Не вертись, — медленно, с расстановками, говорит аль-Хайтам. — Во имя твоего же блага.              Блять.              Ему снились разные сны. Кошмарные, ностальгические, печальные, абсурдные, глупые… романтические тоже, но это…              Это было что-то другое. Так его ещё не цепляло.              — Что ты делаешь? — на грани слышимости бормочет он.              Аль-Хайтам фыркает.              — Очевидно, что собираюсь спать.              — Здесь?              — Да.              — Это месть? — усмехнувшись, Кавех зеркалит вопрос, перед которым предстал он сам ранее вечером.              — Ни в коем случае, — в голосе аль-Хайтама было столько самодовольства, что оно почти казалось осязаемым. — Я просто проникся твоими хвальбами о здешнем матрасе, и решил: зачем мне ждать, если ты так радел за совместное пользование? — парень протягивает руку вперёд и располагает ладонь внизу его живота, затем резким движением подтягивает Кавеха ближе к своему торсу. Его губы тем временем почти касались ушной раковины. — Ты знаешь, и правда удобно.              Табун мурашек пробегает от кончиков волос Кавеха до самых пят, но он лишь смеётся. Хоть это и было… пожалуй, ошеломляюще, но до чего же забавно.              У них же была глупая… Глупая игра в «спорные вещи». Но бешеный стук сердца, что, казалось, готов был в любой момент разорвать его грудную клетку, слишком явно говорил о том, что на кону сейчас были вовсе не они. Не люстра, не диван. Сейчас они сами были целью друг друга.              Потому что, пусть Кавех всё ещё не знал, хотел бы он запомнить этот сон или нет, зато знал, что здесь и сейчас ускоряло пульс желание ни в коем случае не прекращать происходящее. Кавех хотел ещё. Смелых вызовов и таких же ответов. Чтобы с каждым разом всё сильнее и сильнее.              Он хотел повернуться и вжаться в аль-Хайтама так сильно, чтобы его рёбрам тоже стало тесно.              …И он делает это. Без каких-либо раздумий, потому что этой тяге, кажется, сопротивляться невозможно. Теперь лицо Кавеха утыкалось в ложбинку рядом острыми мужскими ключицами, а ладонь аль-Хайтама сместилась с торса на его поясницу.              Как тебе такое? — широко ухмыляясь, мысленно вопрошает он. Что будешь с этим делать?              Аль-Хайтам со свистом втягивает воздух в лёгкие. Короткие ногти впиваются в поясницу, от этого с губ срывается стон.              И… Дважды блять. Настолько охуительное блять, что всё внутри замирает до звона в ушах.              Потому что он чувствует. Слышит на периферии свой собственный голос. И понимает, что это ни разу не сон.              И, что бьёт ещё больше: всё ещё хочется продолжать.              — Хайтам… — он пытается до него достучаться.              — Заткнись, — напряжённо, но твёрдо, пресекает эту попытку аль-Хайтам. Та самая ладонь воровато проникает под футболку и ногтями в этот раз он проходится по голой коже. Под веками Кавеха мелькают чёртовы звёзды. Рваным дыханием аль-Хайтам ловит его стон.              — Такой отзывчивый, — хрипло подмечает он. — Даже в этом. — Кончиками пальцев другой руки аль-Хайтам приподнимает его подбородок. — Открой глаза, Кави.              И в другой момент он мог бы зажмуриться назло, по привычке делая наоборот, но это «Кави», произнесённое ласково-насмешливым тоном, ломало на своём пути абсолютно всё.              Они встречаются взглядами и это, чёрт возьми, похоже на дтп на встречной полосе. Кавех практически не видит цвета в радужках аль-Хайтама, зрачки поглотили его почти полностью. И что-то ему подсказывало, что в его случае всё обстоит точно так же.              Такие разные, но сейчас они так похожи.              Кавех шумно сглатывает. Аль-Хайтам прослеживает взглядом за движением его кадыка, затем возвращается обратно к глазам. Казалось, кислород между ними на какой-то миг заискрил, и этого покалывающего чувства вполне хватает, чтобы разжечь неконтролируемый пожар.              Это не было поцелуем, они лишь пробовали каково на вкус их безумие. Испытывали новую реальность, в которой не только всё же стало тесно в рёбрах обычно такого непоколебимого аль-Хайтама, но и в спортивных штанах Кавеха, который абсолютно бесстыдно вжимался в него членом. Робкий, неуверенный в себе Кавех проталкивает язык в рот аль-Хайтама и делает поступательные движения, как будто пытается трахнуть его рот своим.              Из горла Хайтама вырывается утробное урчание, которое вибрацией отзывается и в Кавехе. Он дёргается всем телом и всасывает его нижнюю губу, пытается забрать это звучание, надеясь, что так запомнит его навсегда.              Но тот вдруг отстраняется.              — Ты… — Неужели хочешь остановиться? — скребётся испуганно в его мыслях. Леденящей волной на него начинает накатывать паника.              — Всё хорошо, — уверяет его аль-Хайтам, явно заметив метаморфозы, произошедшие с ним. Для верности оставляет на покрасневших губах лёгкий, но чертовски влажный поцелуй, потому что прекрасно знает, как никто другой, как сложно Кавеху обрести спокойствие. Ему нужно больше, чем просто слова. А он только рад ему всё это дать.              Когда аль-Хайтам отстраняется в следующий раз, Кавех облизывается и смотрит уже выжидающе. Парень хмыкает и ухмыляется. Так то лучше.              — Я сейчас вернусь. — Он поднимается и быстро шагает в направлении своей комнаты. А вернувшись, опускается на диван и тут же принимается стягивать с него футболку, и делает он это до того нетерпеливо, что ухмыляется уже Кавех.              Такое открытое желание, демонстрируемое аль-Хайтамом, несомненно, льстило. И делало его всё более развязным, азарт в крови подогревался с каждым прикосновением, вздохом, ненароком пойманным взглядом. Чем больше давал ему аль-Хайтам, тем больше он хотел дать ему в ответ — это их аксиома.              Кавех стягивает с него пижамную тонкую рубашку через голову. Пропускает серебристые волосы сквозь пальцы. Отмечает крошечный вздох и тянет за локоны сильнее, запрокидывая голову аль-Хайтама. Убеждается, что всё делает правильно, подмечая на его лице жадность и наслаждение. Кавех трётся о его подбородок своей щетиной, затем там же оставляет крошечный поцелуй. И ещё один совсем рядом. Чем ниже он опускается, тем сильнее пальцы тянут за волосы. Аль-Хайтам дышит всё громче и беспорядочнее. Сглатывает. Кавех языком следует по траектории его кадыка и чуть прикусывает чувствительную кожу. И наконец-то получает протяжный и хриплый стон. Да, чёрт возьми. Он это сделал с ним.              Это чувствовалось так чертовски приятно. Отзывалось не только в паху, но и в груди.              — Кто бы мог подумать, что ты…              Кавех опускает руки на его затылок, поглаживает плечи и добирается до позвоночника. В это же время его рот оказывается рядом с соском аль-Хайтама.              — Заткнись, — говорит он, и смыкает зубы на небольшой горошине.              — Я не могу, — аль-Хайтам буквально выстанывает свой ответ. Он подаётся вперёд, прогибаясь в спине. — Блять.              Как же Кавеху нравилось его распалять. Он и подумать не мог, что ласки, которые даришь ты, а не тебе, могут возбуждать настолько сильно.              Кавех рывком приподнимается и стягивает с себя штаны вместе с бельём. Никогда ещё он не был настолько твёрдым. Он обхватывает основания члена фалангами и теперь пришла его очередь бесстыдно стонать. Хорошо, что у них нет соседей.              Аль-Хайтам, снова чертыхнувшись, подаётся к нему и усаживает на себя так, чтобы руки доставали до его паха. Одну ладонь он устраивает поверх пальцев Кавеха, а второй размазывает предэякулят по головке. Проводит по всей длине повлажневшей рукой.              На скулах Кавеха ходят желваки.              Он сделал ход, — проскальзывает в его мыслях. Отвечай.              Кавех тянется к блестящей упаковке с презервативами, которую принёс аль-Хайтам из своей комнаты. Там же находит и небольшой тюбик со смазкой. Он протягивает её аль-Хайтаму.              — Ты хочешь, чтобы это сделал я? — спрашивает он.              — Нет. — Кавех наклоняется и впечатывается в его губы поцелуем. Было влажно, беспорядочно и с привкусом соли, у обоих проступила испарина, капельки пота всё чаще скатывались со лба. — Хочу, чтобы мы сделали это вместе, — добавляет он, когда скудный запас кислорода заканчивается.              Аль-Хайтам приподнимает уголки губ и кивает.              Приподняв Кавеха, стягивает с себя остатки одежды и устраивается в положении полулёжа. Вид обнажённого и до чёртиков заведённого архитектора, сидящего на его коленях, вызывает у него почти что восторг. Он выдавливает смазку практически не глядя, внутри зудит даже не желание, а потребность следить за эмоциями, отражающимися на лица Кавеха.              Он выглядит так, что, пожалуй, аль-Хайтам будет трахать его до изнеможения.              Ягодиц Кавеха касается лёгкая прохлада, затем аль-Хайтам начинает аккуратно вводить внутрь его ануса два обильно смазанных пальца, растягивая мышцы.              Кавех шипит, но в то же время взбудоражен, так что, проигнорировав небольшой дискомфорт, насаживается на них глубже.              Впервые за всю его жизнь, внутренний голос, постоянно нашёптывающий что-то тревожное, глупое, вызывающее сомнения или стыд, замолчал. Был только белый шум и неравномерный стук сердца.              Были громкие шлепки, когда наконец-то пальцы сменились членом, когда они решили, что уже более, чем готовы. И стоны друг другу в рот в унисон, потому что настало долгожданное «вместе».              А контроля не было. Только беспорядочное, почти сумасшедшее скольжение.              Они таковы — две стороны одной монеты, разные ровно настолько, насколько можно представить. Но едины в желании довести друг друга, и не важно, каким способом. Будь это бессмысленная ругань, надуманный повод, чтобы уколоть побольнее и их излюбленные игры, которые для любого выглядят чем-то абсолютно бредовым.              Один делает, другой подхватывает.              Липкие бёдра Кавеха саднят, а внутри всё горит, когда аль-Хайтам в него изливается, и тут же руки другого обхватывают уже почти пульсирующий член, вынуждая наконец-то кончить.              Аль-Хайтам широко ухмыляется, забирая себе его вскрик. Зубами прихватывает нижнюю губу напоследок, обозначая безоговорочную победу.              Кавех щурится и вторит ответной улыбкой.              Это только сейчас. В следующий раз я тебя обыграю.