пирит

... когда хаск целует его почти чувственно, энджел почему-то перестаёт дышать на секунду. а потом перехватывает инициативу и напористо, со знанием дела вылизывает его рот, картинно хныча в чужие податливые губы и подсознательно очень надеется, что тот не считал его секундную слабость. хаск из раза в раз напоминает: я не один твоих ёбаных клиентов, со мной можно по-другому. энджел на это глазки закатывает и всем своим видом как бы говорит — да, ты не один из них, ты хуже. а потом с очевиднейшей усмешкой наблюдает за тем, как хаск отчаянно пытается делать вид, будто хочет видеть его с собой наравне. хаск целует осторожно, но напористо в представленную шею и довольно принимает первый чужой совершенно натуральный стон в качестве ответа. хаск — лесной пожар и цунами вместе взятые, стихийное бедствие, потрясение вселенских масштабов. да, хаск определённо хуже любого из его клиентов. от хаска катастрофически громко колотится сердце, от хаска щёки алым идут и всё катится в пизду бесчисленное количество раз за несколько редких моментов их спонтанной близости. потому, что в этот раз хаску хватает мозгов встать перед ним на колени — энджел в этот момент так отчётливо жалеет, что перед этим не подготовил себя морально порошком или парой таблеток, на худой конец. потому, что нельзя терять бдительность. нельзя поддаваться. нельзя, в конце концов, позволять себе допускать даже саму мысль о положительном исходе. нельзя подавлять ужас. даже если всё так правильно и уместно, даже если ему хорошо до ноющей сладкой боли по всему телу и желания искусать губы в кровь. где-то на задворках сознания маячит мысль о том, что ничего удивительного в его плачевном положении нет — кто же виноват в том, что он вот такой простой до ужаса, когда речь заходит об отношениях. и кто же виноват в том, что, чтобы допустить мысль, будто его и правда могут любить, ему нужен базовый минимум — пара разговоров по душам, может быть несколько дешёвых комплиментов и пара бокалов вина? хаск приникает губами к его бёдру, глупенько морщится оттого, как чужой пушок щекочет нос, и целует-целует-целует, заставляя того судорожно хвататься на воздух всеми лапами сразу. и кто же виноват? вопрос риторический —

энджел прекрасно знает, кто.

энджел ненавидит собственную слабость, ровно как и собственную уязвимость перед иллюзорной заботой и лаской. энджел ненавидит так открыто, не постановочно подставляться под чужие прикосновения ронять совершенно не мелодичный сиплый стон от ощущения шершавого языка, скользящего по его члену. энджел ненавидит собственную глупость и отчего-то обожает хаска. видя перед собой только обхватившие его член губы, энджел может думать лишь о том, что история циклична — он обязательно поплатится за это. по-другому просто не бывает. у него, по крайней мере. кажется, это последнее, о чём он думает — в следующую секунду хаск вбирает его только наполовину, лижет головку, с каждым движением пытается насадиться глубже. с этого момента всё, чего хочется энджелу, это сорвать голосовые связки и обезоружено сдаться, потерявшись в ощущениях. потому что хаск неожиданно оказывается везде — в размеренных влажных движениях, в осторожных касаниях на внутренней стороне бёдер, в оглушительном звоне в ушах и жаре в каждой клеточке тела. внизу живота тянет и жжёт нещадно, перед глазами — мутная пелена и какое-то немое ощущение собственной тупости вперемешку с нескончаемым желанием задержать в этом моменте подольше. энджел знает отлично — он трус и неудачник, готовый напридумывать себе непонятно чего, когда его полсекунды не используют и держат на расстоянии одного опрометчивого поступка. энджел знает — и всё равно содрогается всем телом оттого, каким он стал чувствительным в секунду. а ещё оттого, как хаск обхватывает его у основания пальцами и вдруг намеренно смотрит в глаза. энджел хрипло надрывно стонет сквозь сжатые губы, скулит и подаётся бёдрами навстречу размеренным касаниям, которых в какой-то момент становится слишком много — до дрожи в коленях, до выбитого из лёгких воздуха. — блять, хаск, я щас… — хаск глухо стонет, пару раз совсем медленно проводя языком по головке. энджелу хватает — он жмурится до звёзд перед глазами и содрогается всем телом, изливаясь прям в чужой рот. хаск хрипло и сдавленно вторит его стонам, глотает, воздух втягивает тяжело и медленно, пытаясь восстановить дыхание. задушенное «обожаю тебя» от энджела им же трактуется, как собственная фатальная ошибка, безграничная глупость, вселенская катастрофа в масштабах его комнаты. обожание обычно чревато потерей бдительности, ещё большей уязвимостью, ещё более мерзкими мурашками по коже и воем в грудине – в его случае, по крайней мере. а потому должно быть тихим, податливым и задушенным на корню. а хаск потом ещё и ухитряется назвать его красивым — растрёпанного, с блестящими от слёз глазами и подрагивающей на губах улыбкой. красивым. подумать только. энджел смотрит в ответ долго и пронзительно, совершенно осознанно и вдруг думает: даже если хаск уйдёт неощутимо, мимолётно задолго до рассвета, даже если хаск самый-самый обычный, среднестатистический — похуй. у энджела даста всё равно нет ничего, что он бы мог отнять.