Худшая из ошибок

      Больше всего в своей жизни Адонис жаждал чего-то особенного, чего-то, что никак не могло оформиться в слова, но неминуемо подтолкнуло его к тому, чтобы стать стражем мрака, чтобы запираться в затемнённой комнате и часами корпеть над созданием артефактов.       Он хорош собой. Целеустремлённый. Харизматичный. Хищная сосулька давит тяжестью на шею, но он справляется, продолжая улыбаться. И если больно, то «не так уж сильно», то «за всё надо платить в конце-то концов». Ненасытный дарх царапает ему грудь до крови, а Адонис всё отмахивается: он умеет проявлять упрямство, когда нужно.       Навыки оттачиваются, старение тела замедляется заработанным бессмертием. И, если дела Ордена оказываются совсем не такими, как ему бы хотелось, он в состоянии притвориться, что не боится. Совсем не страшно. Совсем не сковывает внутри.       Оглядываясь на то, что происходило, думает, что это было то самое, к чему его так влекло. Не понимает, куда катится его чёртова жизнь.       Адонис садится на подоконник. Смотрит на город. Лопухоидный мир внизу вяло кипит.       Он очень быстро понял, что ошибся. Связавшись с Орденом, он подписал себе приговор особого свойства. И явно не смог бы себя спасти. И это было досадно, ведь он совсем не глупый, такой способный — и на всю жизнь. Конечно, всегда оставалась вероятность, что порядки могли измениться, но Адонис был не из тех, кто станет ждать, когда повеет новый ветер, которому остаётся подчиниться.       Но он подул — совсем иной, неожиданный, странный — и с размаху разбился о грудную клетку.       Адонис смотрит на очередного стража мрака и впервые так ясно, до ноющей боли внутри отчётливо понимает: вот то особенное, которого он так хотел.       Он живёт дальше. Думает-думает.       Ему никогда так не хотелось почувствовать вкус чужих губ.       Гордый, надломанный мальчишка со своим ворохом проблем, которых не стоило бы касаться и пальцем. Адонис перепутал — по-другому это не назвать — и коснулся сердцем.       Он, видит мрак, не дурак. Как он бы, не стесняясь, заявил, сообразительнее многих. Но, когда ему наконец-то доходит, Адонис не знает, из-за чего чувствовать себя дебилом: из-за того, что понимал долго, или того, что вообще влюбился.       Когда стражу мрака удаётся полюбить — это ошибка, на фоне которой меркнет даже создающая трудности связь с Орденом. Но ждать, что ему ответят взаимностью… Адонис смеётся. Очень долго, со вкусом, как он умеет. Он проклял бы все мельчайшие детали своего пути, приведшие его к Варсусу, если б не держал за правило не сокрушаться о прошлом.       Хуже всего — что ему даже нравилось. Так горько-сладко было наконец чувствовать, словно вынырнул из-под толщи давлеющей воды на воздух. Он мазохистски наслаждается отчего-то возросшей в последнее время свирепостью дарха, крепче впивающегося цепочкой в шею. Адонис играется с кровожадной сосулькой и продолжает вспыхивающее, надрывное веселье.       Он не знает, что делать. Безошибочно угадывает, что это не его история, что не будет хорошей концовки, что никто не возьмёт его за руку, не заглянёт ему в глаза и не скажет…       Вымотавшись, Адонис размышляет, как всё-таки славно было бы не родиться — просто изначально не существовать, потому что ему нравится быть собой, а он уже совершенно не мыслит себя без этой любви.       Он ненавидит ложиться и закрывать глаза: активная деятельности в жизни ему милее болотно-вязкой фальшивости сотворённых разумом сцен. Но вдруг наступает вечер совершенно обычного дня и туманные завитки сна нежно касаются висков, а потом одним резким порывом впиваются крючьями в сердце, скользя меж костей.       Варсус появляется, снится тёмно-светлыми образами, как эмоции Адониса — не контрастами, а какой-то мучительной смесью. Увлекает — к себе, на себя. Адонис прозорливо чувствует, что что-то не так, но путающее рваньё сна оставляет мало воспоминаний, мало пространства для мыслей.       Основное помнится.       Как зачарованный, он — Варсусу навстречу, кисть чуть подрагивает, опускаясь на плечо не его мальчишки. Адонис затравленно, с несвойственной себе робостью смотрит в глаза. Не сопротивляется, когда Варсус больно тянет его за волосы, оставляя на губах буйно расцветающие ожоги поцелуев, и выгибает его податливую шею, вцепляясь зубами в плоть.