Убийство своего брата (и другие формы милосердия)

– Ты смеешь предлагать мне предать Айро? Моего первенца?​ Сразу после смерти его единственного любимого сына?! — хрипит ее дедушка, его обычный монотонный тон поднимается в гневе — искры летят с его помоста и шипят, как порхающие колибри. Азула наблюдает, очарованная, ее сердце быстро и взволнованно бьется в груди, руки в наказание сжимают руку брата. Она подслушивала множество разговоров между теми, кем ей не следовало, даже между дедушкой и папой, ей нужно было быть в курсе политики двора, нужно было знать, в каком настроении будет Озай, какая политика проводится, кто на кого злится. кого и какого дворянина она могла без выговора шантажировать. Ее положение было непростым: вторая дочь, девочка, молодая и слабая, которую легко перехитрить тем, кто знал лучше и имел больше ресурсов. (Она с трудом понимала, как Зуко мог с этим справиться - никогда не зная, что происходит, позволяя беспощадным волнам уносить себя, куда бы они ни пошли - в зависимости от окружающих его взрослых, в зависимости от Урсы) Но это… это было другое. Это Азулон ругал отца – непобедимого, невероятного, никогда не колеблющегося, никогда не сожалеющего, ее отец был всемогущим и всепоглощающим. Он был подобен самому огню, уничтожающему всё, что осмеливалось пересечь его, и пожирающему его останки, эффективный, смертоносный и безжалостный. Но, конечно, люди нуждались в огне, нуждались в тепле, тепле и свете — он был и носителем, и разрушителем, как и он сам. И на него кричали . По крайней мере, слабым стариком – конечно, Повелителем Огня, именно поэтому ему это сходит с рук – но всë же. У нее было такое ощущение, будто она стала свидетельницей редкого метеорологического явления. Она могла многому научиться из этого — было так много точек зрения, с которых можно было питаться, наблюдать и получать знания, что этого было достаточно, чтобы сдержать маленькую искру беспокойства в ее глубине. С ее отцом все будет в порядке— Азулон нуждался в нем, его жена умерла, и даже если бы она была жива и не сошла с ума на этот раз, она определенно была не в том возрасте, чтобы рожать больше сыновей — если бы что-нибудь случилось с его драгоценным... первенецем… Он не мог позволить себе серьёзно ранить Озая. (Это было глупое чувство, ее беспокойство, которое оскорбило бы ее отца, если бы он узнал об этом. И все же эта сцена – ее отец присел на колени перед гневной огненной бурей, голоса повышены и напряжены... ) – Я думаю, что Айро уже достаточно пострадал… но ты– твое наказание еще не началось! – Он ревет, и его пламя достигает своего зенита, прыгая, стремясь и ох, как смертельно. Азула от удивления отшатнулась назад — инстинкт магов огня кричал ей об осторожности, потому что они лучше всех знали, как жар сильного пламени может обжечь кожу. Но в своей поспешности она отпускает брата, и, как жалкий трус, он бежит, неуклюжий, громкий и глупый – если бы два гиганта перед ними были менее сосредоточены друг на друге, они могли бы убить их обоих! Азула лишь секунду смотрит, как он уходит, а затем снова поворачивается к свету с улыбкой — каждый пульс ее сердца посылает кроличий электрический ток через ее организм. Ее руки дергаются по бокам, когда Азулон стоит, почему-то устрашающе, несмотря на хрупкость его формы, свет Агни сияет сквозь его смертное тело и отбрасывает резкую тень на каждую другую живую душу. Включая и ее отца, чье лицо нарочито спокойно, но глаза… ох, глаза выдают что-то жидкое, скользкое и слабое — страх. Страх. Страх на лице ее отца, в его сглатывающем горле и сжимающих белые кулаки руках. Это потрясахще– это ужасно, пугающе и почти восхитительно , как хорошо приготовленное и жирное мясо, капающее ей на язык. Она понятия не имеет, почему она реагирует так – с этим – с таким предательским восторгом – почему образ ее отца, съежившегося перед кем-то более великим, наполняет ее порочной радостью, в отличие от плача ее матери или ухмыляющегося брата. В лучшем случае она чувствует удовлетворение, когда Зуко ругают, чувство выполненного долга, безопасности и осознание того, что удалось избежать ошибки. Осознание того, что самая большая угрозой ее притязаниям на трон, снова терпит неудачу. По ее мнению, когда ее мать ругают, самое большее, что она чувствует, это медленное чувство вялости и скуки. Она часто настолько не интересуется событиями, что даже не вспоминает о них позже, обычно предпочитая занимать свои мысли более важными вещами. Прямо сейчас она чувствует голод.

***

Ее отец собирается убить ее брата. Очевидно. Не стоит вступать на плохую сторону ее деда – ни сейчас , ни когда он так близок к концу своей жизни, чтобы назначить преемника. Это разумный выбор — ну, это единственный выбор, все остальное было бы неподчинением прямому приказу его Повелителя Огня, его Отца. Она давно знала, что жизнь Зуко была шаткой: он слабый, беспорядочный, эмоциональный, непослушный и честный , его магия огня неэффективна, его формы средние, и он слишком открыто говорит о том, как сильно он заботится о своей Матери. Ее план всегда заключался в том, чтобы удержать его, как только она станет Повелителем Огня — он не мог представлять для нее угрозу в тот момент, и у нее не было желания приковывать себя к какому-то толстому старику и становиться бесполезной и самодовольной. и начать рожать детей. Зуко мог бы жениться на Мэй, и у них могли бы появиться отвратительные маленькие гремлины, а Азула могла бы взять их под свое крыло в качестве своих преемников — исторически это случалось раньше. Но планы Азулы на будущее не одержали верх над желаниями и прихотями отца, поэтому большую часть времени ей приходилось считать Зуко угрозой – несмотря на то, насколько нелепо было это мнение – и это также означало, что его жизнь висела на волоске. Баланс милости ее Отца, а не еë. Вот и все. Она собиралась лечь спать, а утром проснулась в мире, где Зуко был трупом, а не человеком. Азула смотрела в пол, идя автоматически, ее взгляд странным образом сосредоточился на плитке под ногами. Ее разум сейчас чувствовал себя… немного странно. Почти плывущая — чувство, которое она больше ассоциировала со скукой или страхом, но это было не то, что она чувствовала сейчас. Она… она на самом деле не была уверена, что чувствует сейчас. Она могла признать, что временами ей действительно нравилось присутствие брата, его было весело дразнить, и он всегда был доступен в качестве товарища по играм – или готов был взять на себя вину за что-нибудь. Она не совсем хотела, чтобы он умер. Он был ее кровью. Он был ее… компаньоном, человеком, равным ей по положению, равным ей. Она, конечно, понимала его мотивы и стремления лучше, чем ее отца или его матери. И он был добр к ней, когда она была слишком молода, чтобы знать что-то лучше. Он мог легко задушить ее в колыбели — конкуренции удалось бы избежать. Урса не возражала бы, а Озай, возможно, даже уважал бы этот шаг. Мэй будет расстроена. Тай Ли будет расстроена. Ей придется иметь дело с эмоциями. А Урса… Азуле пришлось бы работать вдвое усерднее, чем сейчас, если бы рядом не было никого, кто мог бы подчеркнуть ее талант еще ярче на фоне его неудач. Папе не обязательно было убивать Зуко. Он мог изгнать его, отправить в какую-нибудь далекую колонию или даже в совершенно другую страну. Это было бы достаточно просто организовать. У Азулы, вероятно, было достаточно связей, чтобы сделать это самой. Но Озай не собирался этого делать. Азула моргнула, внезапно осознав, что она стояла неподвижно, возможно, уже несколько минут перед покоями своего брата. Она не помнила, как шла в этом направлении — на самом деле она вообще не помнила ни того, как остановила свое движение, ни того, как долго она бесполезно стояла на месте. Хорошо. Ее подсознание что-то говорило ей. Это было важно. У нее были хорошие инстинкты, следование которым обычно помогало ей избежать опасности. Ее брат был в этой комнате. Ее брата собирались убить. Сейчас она могла попрощаться с ним: он был слишком скучен, а она слишком умна, чтобы он мог догадаться о ее мотивах. Было бы почетно дать ему возможность выразить свою последнюю волю. Позволил бы ему папа? Как бы он убил его? Она выберет яд – тонкий и тихий – без необходимости устраивать публичный скандал или тревожить персонал – что-то такое, что оставит его сонным и оцепенелым. У него не будет места ошибкам или борьбе. Безболезненно. Хороший способ, чтобы кровь убила кровь — Агни Кай был бы более уважительным, но это было бы слишком кричаще и публично. Озай не выбрал бы яд. Будет ли он прижимать подушку к его извивающейся голове, давить и давить, пока кислород покидает внутреннее пламя и легкие Зуко, наблюдая, как его тощие конечности медленно, но неуклонно с трудом замирают? Нанесет ли он ему удар – острый и мучительный – кровь течет красной на и без того красные простыни – невнимательно по отношению к уборщицам, хотя они платили им не без причины. Это мог бы быть медленный путь, если бы все было сделано неправильно (если все было сделано правильно). Задушит ли он его голыми руками? Сожжет ли он его дотла – громко, ярко и полно ужасной, ужасной боли – но, по крайней мере, так его душа будет в безопасности – убита и кремирована одновременно. Азуле хотелось бы, чтобы он попросил ее сделать это. Это укрепит его веру в ее преданность, докажет, что она достойна принятия трудных решений, и не позволит ему запачкать руки. И Азула поступила бы правильно . Она примет во внимание редкие хорошие качества своего брата — его глупую храбрость, слепую преданность и глупое упрямство. Она почтит его память, даст ему возможность сказать свои последние слова, позволит ему покинуть этот мир, ненавидя только ее, к которой он уже испытывал такие наивные чувства. Его представление о папе могло остаться таким же необоснованным и невежественным, как и прежде. Азула моргнула. У нее болели глаза. Все это время она не моргала. Она все еще могла это сделать. Отец мог счесть это непослушанием, но она могла убедить его, убедить его в том, что она ему доказывала, в своей непоколебимой преданности делу и уверенности. Ему нравилось, когда она была смелой, при условии, что она была смелой в правильном направлении. Азула вошла в комнату брата, позволив самодовольной ухмылке скользнуть по онемевшим губам, прищурив глаза и сменив медленные движения на озорные движения. Действия падают на нее легче, чем дышать, естественные и честные, и это гораздо больше ее , чем все, что происходило в коридоре. Она уже чувствует себя лучше. Она собирается убить своего брата или, может быть, вывезти его тайно, в зависимости от того, насколько сильно он решит ее раздражать. Она чувствует себя легкой, как воздух, почти хихикает, как будто делится секретами с Мэй и Таем Ли в сплошной темноте потайных проходов, а паутина щекочет ее кожу. – Папа тебя убьëт! – Она поет песни, высоким и беззаботным голосом.–Действительно , он собирается. – Она добавляет, без какой-либо конкретной причины, кроме того, что ей так хотелось. Конечно, возможно, это хорошая идея — Зуко иногда может быть настолько тупым, что не поверит ей, если она скажет ему, что небо голубое или вода мокрая. – Ха-ха Азула. Хорошая попытка… — выдыхает Зуко, каждое "ха-ха" болезненно напряжено и совершенно раздражает. Какой маленький вредитель. Зачем ей говорить ему что-то подобное, если это неправда? Если бы это была ложь, она могла бы легко вернуться и укусить ее, если бы Урса узнал об этом. Азула на мгновение покачивается, но превращает странное головокружительное подергивание в рыскание, проходя мимо двери и приближаясь к кровати брата. – Отлично! Не верь мне. Но я все слышала. –Она насмехается, схватив один из столбов его кровати небрежно, даже игриво, как будто собирается позировать, петь песню или читать стихи. Она в таком странном настроении. Она головокружительная. В ее руках жизнь брата! Это было бы легко – она обыграла его тысячу раз перед спаррингом, все, что ей нужно было сделать на этот раз, это добавить немного дополнительного пламени – прицелиться немного ближе к мертвой точке… Она такая могущественная — он действительно ничтожество — никто в мире на самом деле не заботится о нем, ни Урса, чья любовь непостоянна, ни Озай, который приберегает эмоции для достойных, ни их глупый дядя, который наверняка полностью предан своему недавно умершему сыну, ни дворцовая стража или его личный персонал — никто в мире. Она единственная, единственная , кто даже перестал думать о том, где он может оказаться во всем этом, подумать о безболезненной смерти или трусливом отступлении, — она владеет им, как мужчина владеет телегой или страусиной лошадью, так же, как ее отец владеет своей семьей. — Дедушка сказал, что наказание отца должно соответствовать его преступлению. — Она трясет рукой в ​​воздухе, искажая голос все ниже и медленнее в интенсивном рычании дедушки. — Ты должен знать боль потери первенца, пожертвовав своим собственный! – Она оборачивается вокруг другой спинки его кровати, наклоняясь, чтобы усилить эффект, и с немалым удовольствием наблюдает, как Зуко бледнеет, его глаза трогательно расширяются. – Лжец. — рявкает он, его тон настолько ненадежный и трясущийся, что его можно было бы так же легко проколоть, как лист бумаги. — Я говорю тебе только для твоего же блага… — объясняет она, как если бы она говорила очень маленькому ребенку. И делая это, она понимает, что это правда. В конце концов, она решила пощадить его — для этого потребуется больше работы, ей придется инсценировать его смерть — солгать своему Отцу, найти для него надежный корабль, на который можно подняться, и осторожного капитана, который переправит его. Это намного сложнее, чем просто убить его здесь, гораздо более рискованно, но это правильный шаг, она в этом уверена. Такое ощущение, будто на ее плечи легла тяжесть, привязывающая ее к земле и не дающая улететь в ночное небо. Она может справиться с этой задачей. Она справится с этой задачей! – Я знаю! Может быть, ты сможешь найти хорошую семью в Царстве Земли, которая усыновит тебя! – Она дразнит, довольная, счастливая и взволнованная – у нее такое чувство, будто она только что провела час на тренировке и успела отточить свое движение к тому времени, когда ее отец пришел посмотреть. Сейчас она сидит на его кровати, наклонившись, как будто они делятся секретом — замышляют какой-то план, чтобы украсть сладости с кухни, как они делали это раньше. Зуко выглядит расстроенным, злым, встревоженным и искренне расстроенным, но в этот момент она не может не чувствовать к нему дружеских отношений. Она любит его сейчас больше, чем когда-либо прежде. – Прекрати! Ты лжешь! Папа никогда бы так со мной не поступил! — рявкает Зуко, его голос надувается, как будто он думает, что может ныть, плакать и нянчиться, чтобы найти выход из этой ситуации. Ему так повезло, что она у него есть. — Твой отец никогда бы не сделал что с тобой? Азула напрягается. Урса. Хорошо, это не конец света; она может убедить ее – или нет – нет, она не может . Она ни за что не сможет заставить мать Зуко поверить, что она желает ему добра, что она спасает его — она не понимает этого, не понимает Азулу. Но она может обмануть ее. Она может вести себя так, будто просто издевается над ним, что она глупая маленькая девочка, которая не понимает тяжести смерти и убийств и отцов, сжимающих свои гладкие руки на горлах своих детей. Она может заставить Урсу делать за нее тяжелую работу - это не идеально, Урса не она, не королевская особа - она ​​не родилась в этом, не понимает этот дворец как улей, полный дыр и потайных уголков. и тысяча секретов, и взяток, и людей, которые движутся, как плитки пай-шо. Она боится этого места, своего мужа, Азулы. Но, тем не менее, это реальность, в которой она застряла, — та, в которой она по глупости не закрыла дверь и не понизила голос. Она все еще может достичь своей цели, это не невозможно. – Что здесь происходит? — рявкает Урса, и его голос становится болезненно резким, и Азула сдерживает всегда знакомую дрожь. – Я не знаю! – Она притворно невинно ухмыляется, как будто она на самом деле достаточно глупа, чтобы думать, что это сработает в качестве защиты. (конечно, "Я не знаю" никогда не работало с папой.) Но Урса ее не знает и не хочет пытаться, поэтому она верит в это, грубо поднимая Азулу на ноги, зажав кончики рта. "Это женщина, у которой в старости появятся морщины нахмурены", — спонтанно думает Азула, — словно она Тай Ли, и кудахчет над морщинкой между бровями Азулы. Она все еще чувствует себя немного странно. – Пришло время поговорить. – Урса говорит: строго, строго, строго до самого низа. Азула неуверенно следует за ней, пытаясь какое-то время не отставать от матери, особенно когда ее тащат сверху. Это то, что мог бы сделать Отец, и это забавно. Она слышит, как ее брат бормочет со своей кровати, даже не удосужившись дождаться, пока они как следует выйдут из комнаты, чтобы начать вести себя как дурак. Она слышит, что он говорит, что он повторяет про себя, словно молитву, снова и снова. – Азула всегда лжет. О, Зуко, думает она, чувствуя к нему искреннюю симпатию, если бы жизнь была такой легкой.