жена

— О, это же сам Григорий Фёдорович, родненький, не ожидал я Вас увидеть сегодня, — барин Тарханов размахивал руками, улыбался во весь рот, шел к Грише быстрым шагом, щеки его алели от выпитого вина, глаза сверкали. — Когда же Вы успели из-за заграницы вернуться? — Рад Вас видеть, Рахим Иванович, — Гриша улыбнуться пытается, но мышцы на лице каменные, сдвинуть не получается, — Тарханова это не расстраивает, он смотрит заинтересованно, внимательно, пальцами за рукав мундира хватается, почти в рот заглядывает. — Да, вот совсем недавно. Победу одержали, по заморским улицам погуляли, и Государь Император велел домой возвращаться. Тут знаете, Рахим Иванович, дышится легче. — Понимаю-понимаю, — Тарханов кивает деловито, глаза прикрывает, рукой у лица машет, Гриша дыхание задерживает, смотрит на лицо старого друга, что в свете сотни свечей отливает приятным оттенком, — Тарханов вдруг глаза открывает, Гришу на себя за предплечье дергает и шепчет почти в самое ухо, все правила приличия игнорирует. У него во взгляде бесы танцуют, на губах добрая улыбка превращается в искрящуюся ухмылку, — Гриша чувствует, как легкое возмущение расплывается в груди, как предчувствие скребется о ребра, а чутью своему Гриша привык доверять. — Вы мне вот что, родненький, скажите, у нас вовсю молва ходит, что Вы себе жену из-за границе привезли. Да и не просто барыню, а королевских кровей! Гриша морщится, Тарханова от себя отодвигает, оглядывается, его женитьба не была общеизвестным фактом, хоть и не скрывалась ни от кого, теплое чувство о воспоминаниях его прекрасной жены обдало грудь, вылезло легким румянцем на щеках, — Тарханов вглядывался в лицо Гриши, глаза щурил и руку не отпускал. Люди на балу оглядывались на них, смотрели косо, барыни шептались, прикрывали лица веерами, молодые люди внимания на них не обращали, их взгляды были прикованы к танцующим девушкам, кружащимся в пестрых платьях, тихо хихикающим над им одним известными шутками, — Гриша поджимал губы и сожалел, что его прекрасной жены тут нет, она бы затмила своей красотой всех. — Молва быстро идет, — Гриша внимание Тарханову возвращает, смотрит сурово, но отойти не пытается, тепло дружеских рук приятно греет душу, Гриша не находит в себе силы разорвать касание, — Тарханов загорается, губы округляет, ресницами хлопает и почти в рот Грише заглядывает. — Верно, Рахим Иванович, я как увидел, так влюбился. В руки схватил и свататься отправился, Государь Император доволен был. — Так где же она, Григорий Фёдорович? — Тарханов головой вертит, всматривается в лица барышень и молодых людей, нижнюю губу задумчиво жевал и на Гришу взгляд перевел, — бровь приподнял, мол, где суженая твоя, родненький? — Что-то не вижу я заморских лиц. — Захворала она, как приехали, — Гриша губы поджимает, сердце болезненно сжимается, когда вспоминает, как его женушка бледная, с нездоровым румянцем на щеках, дышащая тяжело, сжимала его руку и велела идти и отдохнуть, — Тарханов брови хмурит и пальцы на плече стискивает сильнее, они давно знакомы, Гриша от него скрыть ничего не может. — Я с ней остаться хотел, но она уперлась и грозно так на меня смотрела, говорила, мол, как это герой войны на бал в честь победы не явится. Гриша выдыхает расстроенно, Тарханову в глаза заглядывает, в них сочувствие, сожаление. — Это она права, негоже герою на праздник не являться, — Тарханов выпрямляется, улыбается ободряюще и Гришу встать ровно заставляет, поправляет мундир на Гришиных плечах, воротник ровняет, по плечу хлопает и взглядом в сторону ведет, — Гриша кивает, делает вдох, и глазами Тарханову улыбается. — У меня обещана мазурка нашей дорогой Анастасии Федоровне, а я, кажется, совсем потерял её из виду. Тарханов смеется и уходит, лавирует между кавалеров и дам, улыбается всем подряд, Гриша всегда восхищается способностью старого друга вливаться в любую обстановку, — Гриша взглядом по залу ведет, отступает к стене, спину держит ровно, высматривает знакомые лица, обещанные танцы кончались, но Гриша не мог позволить себе стоять в бездействии. Пускай его прекрасной жены тут и не было, пускай он и не смог станцевать с ней не единого танца, но это совсем не значит, что Гриша должен обделять других прекрасных дам в возможности насладится вечером. Гриша водит взглядом по бальному залу, приветственно кивает проходящим мимо кавалерам, смотрит прямо, открыто, и замечает, стоящую у окна, нервно поправляющую перчатку на левой руке, жену Государя Императора, — Гриша по сторонам оглядывается, Михаил Юрьевич из поля зрения совсем исчез, погряз в очередных важнейших государственных делах, оставляя свою жену на попечение добрых друзей и верных подданных. Гриша к подобному привык, он Государя Императора знал давным-давно, знал, как его прекрасная дама сердца расстраивается из-за отсутствия мужа на подобных роскошных балах, — Гриша плечи расправляет, пытается расслабить лицо, чтобы улыбнуться, чтобы губы растянулись не в очередной гримасе. Гриша к Романову идет уверенным шагом, размеренно, не мешая танцевать, не подходя слишком близко к увлеченным беседой гостям, взглядами с женой Государя Императора пересекается, — Романов светлеет в секунду, его серые глаза загораются, спина вытягивается ещё сильнее, уголки губ тянутся вверх. Гриша ощущает, как что-то теплое, родное разливается в груди. Романов в безупречно скроенном темно-синем фраке, блестящие серебряные пуговицы были застегнуты, что подчеркивало его фигуру, светлые брюки подчеркивали длинные стройные ноги, булавка, удерживающая шарф на шее, была украшена драгоценными камнями, — Гриша всегда восхищался красотой Императрицы и никогда не думал, что найдется тот, кто будет милее глазу. Гриша кланяется, протягивает руку, обтянутую белой перчаткой. — Не откажете ли Вы мне в удовольствии станцевать с Вами? — Гриша ждет несколько секунд, прежде, чем изящная ладонь в такой же белой перчатке ложится ему в руку, — обхватывая тонкие пальцы, Гриша выпрямляется, делает полшага в сторону Императрицы. Гриша отсчитывает последние секунды мелодии, ждет ещё полминуты, чтобы танцующие пары разошлись, прежде, чем аккуратным жестом потянуть Романова в начавшийся образовываться круг для предстоящей мазурки, — Тарханов замечает Гришу и подводит свою спутницу к ним ближе. Танцевать с женой самого Императора большая честь для всех, — Гриша ловит короткий взгляд барыни Соковой, пытается приподнять уголки губ и быстро глаза отводит. Кивает двум подошедшим кавалерам с их спутницами — сударю Уралову с его женой, и сударю Волхову с сударыней Калининой, — Гриша расслабленно выдыхает, в кругу собралась знакомые лица, верные боевые товарищи, — музыка заполняет бальный зал резкой мелодией, быстрым переливом нот. Гриша кланяется даме сердца Государя Императора, Романов в ответ приседает в реверансе, мягко, элегантно, у Гриши захватывает дыхание, они выравниваются, держатся за руки, — Гриша кланяется остальным кавалерам и их дамам, пока Императрица раздает реверансы. Музыка разливается живым ручьем, выходит из берегов, как Волга в самые её бурные годы, шелест платьев, треск сапог об пол, — в мазурке кружились резво, передвигались быстро, перехватывая руки дам, направляя и раскручивая, Гриша перехватил ладонь Императрицы, уводя её в сторону, пока Тарханов и Уралов со своими спутницами вели хоровод в их небольшом пространстве. Музыка успокаивается, сгоняет усталость, Гриша ведет Романова за собой, кланяется снова и, вытянув их сцепленные руки вперед, пускается в пляс, — жена Государя Императора улыбается, щеки её алеют, движения выверенные, полные жизнью, радость в её глазах не передать словами, Грише хочется улыбнуться так же искренне, но мышцы лица как камень, так что он довольствуется только радостью на чужом лице и разливом нежности в груди. — Я слышал, Вы женились, — Романов взгляд Гриши ловит, держит секунду и уходит дальше в круг танцующих тех, — Гриша жену Императора вылавливает в следующем па. — Да, — Гриша шепчет едва слышно, но Романов слышит, улыбается в ответ и в его глазах видно одобрение, словно Гриша маленький ребенок, который наконец познал что-то очень сокровенное, — Гриша в этом не уверен, но кое-что понимает, понимает взгляд Государя Императора на свою жену, блестящий, живой и трепетный. Гриша надеется, что и сам на свою супругу так смотрит. Гриша двигается плавно, ловит ладони сударыни Соковой, кружится с ней в танце десяток секунд, кидает ей короткий взгляд, она смотрит ему в ответ довольно, хитро, счастливо, — их переглядка короткая, секундная, танец движет их дальше, музыка стучит в ушах, заливает сердце теплом, мышцы позабытой за несколько долгих месяцев войны приятной усталостью. Императрица возвращается в его руки, Гриша считает шаги, кладет ладонь на тонкую талию, — все пары в танце расходятся, очертание небольших, личных, кругов стирается, они оказываются в общем потоке танцующих людей. Императрица довольно щурится, ровняет линию, кружится возле Гриши, ведет ладонью по его плечам, Гриша эти самые плечи напрягает, смотрит вокруг внимательно, взгляда от жены Государя Императора не отрывает, — музыка стихает медленно, как вода в Волге после разлива, уходит неохотно, возвращается резкими толчками. Гриша глаза на секунду закрывает и словно дома оказывается. Гриша жену Императора к излюбленному окну возвращает, в этом окне прекрасно виден центральный вход замка, Романов за входом наблюдает непрерывно в тихой надежде, что его дорогой муж, великий Император явится на прием и больше не заставит в одиночестве встречать гостей, — Гриша нижнюю губу поджимает, ему доподлинно известно, что с чиновниками Государь Император видится чаще, чем со свой возлюбленной женой. — Так кто Ваша благоверная, Григорий Фёдорович? — Романов губу закусывает, глаза щурит, наклоняется к Грише чуть ближе, не как Тарханов, а слегка в пределах разумного, смотрит в глаза пристально и всем телом показывает, что без ответа никуда старого друга не пустит, — Гриша только вздыхать может и думать, что стоит как можно скорее гуляния по поводу свадьбы устроить, а то совсем устанет на вопросы отвечать. — Я от Михаила Юрьевича слышал, что она невероятно красива. — Моя супруга из Пруссии, старшая в королевской семье, — Гриша в сторону отходит, спиной к окну поворачивается и позволяет всем в зале лицезреть лицо Императрицы, позволяет пригасить её на танец, — то, что Императрица никуда идти не собирается, Гриша не думает, он права не имеет мешать ей веселиться. — Как же так вышло, что Вы старшую ухватили? — Романов губы дует, поправляет и без того идеальную прическу и смотрит на Гришу ещё более заинтересованно, чем до его ответа, — у Гриши сдавливает грудь, но он прекрасно понимал, как люди реагировали на слова, его жена была старше Гриши на четыре года. Грише самому было тридцать, а он уже генерал-майор, он уже герой войны, а жену себе нашел уж больно поздно, да ещё и старше, — только Гришу это совсем не волновало, его супруга была самой красивой на земле, с мягкой кожей, теплым взглядом и нежной улыбкой. — Я думал, что молодых барышень королевских кровей на выданье не осталось. Гриша Императрице в глаза заглядывает, выдерживает две секунды и взгляд отводит, но этого хватает, чтобы Романов что-то в Гришиных глазах увидел и губы в хитрой улыбке сложил, — Гриша дернул подолы мундира, поправил перчатки и голову немного в сторону повернул. — У моей супруги с ногами проблемы, совсем без поддержи ходить не может. Вот и не брал никто, — Гриша паузу выдерживает, глазами зал обводит, цепляется за яркие пышные платья дам, за прекрасно скроенные фраки молодых людей, все сверкало, пестрило, поражало своей красотой, — Гриша губами шепчет так, чтобы никто не услышал. — Идиоты. Романов слышит, усмехается игриво и головой дергает, ещё полшага к Грише делает, голову наклоняет и в его глазах Гриша видит танцующих чертей. — Чем же она Вам приглянулась, Григорий Фёдорович, раз у неё с ногами плохо? — Гриша растерянно моргает и говорить начинает до того, как понимает, что лучше бы молчал. — Знаете, Александр Петрович, я как её увидел, так у меня сердце замерло, — Гриша и не заметил, как тон его стал мягче, как взгляд перестал быть кроваво-красным, а стал рыже-кирпичным, не заметил, как жена Государя Императора улыбнулась нежно-нежно, как пальцами фрак в области сердца сжала и смотрела на Гришу, как на своего собственного ребенка, — словно Гриша был младше её не на два года, а лет на двадцать. — У моей женушки кожа бледная, но нежная, волосы золотистые, глаза яркие. И никакая хворь её не портит. Они молчат несколько долгих минут, пропускают польку, за ней вальс, наблюдают за кружащимися людьми, — Гриша дышит медленно, размеренно и сожалеет, что никогда не сможет станцевать со своей женой, как положено. Романов хочет Гришино плечо сжать, провести вдоль руки, успокоить, отвлечь от дурных мыслей, но не может на людях себе такое позволить. — Вы так её нахваливаете, что мне не терпится на неё взглянуть. Гриша кивает, обещает познакомить сразу, как его супруга поправится, сразу, как она привыкнет к новому месту, к новому языку, к новым людям, — жена Императора кивает, улыбается и отвлекается на подошедшего сударя Уралова, тот танцевать зовет, на что Императрица не может не согласиться. Гриша наблюдает за ними, как они кружатся в центре бального зала, хмыкает и взгляд на окно переводит, светлая макушка Государя Императора узнается сразу, — Гриша плечи расслабляет и думает о том, что Романов, наконец, сможет вдоволь насладиться балом, станцевать вальс с мужем и улыбаться не просто довольно, но и счастливо. Гриша сам себе кивает, глаза прикрывает, вдыхает запах духов, пота, алкоголя, и для себя решает, что пробыл на балу достаточно, — можно возвращаться домой. *** Гриша в свое питерское поместье, оно небольшое, обставлено скудно, совсем не то, что в родном Царицыне, заходит, когда на улице ни зги не видно, когда воздух настолько холодный, что укутаться в мундир хочется поплотнее, — в окнах горит свет, слабое свечение доносится со стороны кухни, в прихожей его встречает тусклый свет и ключница — Марья Юрьевна, что кланяется ему, нервно сжимает фартук, оглядывается за спину и губами воздух перебирает. Гриша брови хмурит, мундир ей в руки отдает, в глаза ей смотрит, ждет. — Барин, — она выдыхает нервно, мундир в руках разглаживает, взгляд на него не поднимает, — у Гриши деревенеют плечи, эта горничная давно при его дворе служила и всегда была бойкой женщиной, такой, что Гриша диву давался. Её волнение штормит, так что не заметить невозможно, словно случилось что-то действительно ужасное. — Барыня совсем себя не бережет! У Гриши сердце падает, когда Марья Юрьевна рукой взмахивает, ногой притопывает и пыхтит недовольно, так, словно мать дочь нерадивую ругает, словно она велела своей ненаглядной доченьке с неугодным кавалером встречаться, а та все назло письма пишет, — Гриша к ней шаг делает, наклоняется и в лицо заглядывает. — Где он? — В библиотеке, барин, я велела с кровати не вставать, но сударыня «nein» да «nein», надо, мол, ей, — Гриша на второй этаж по центральной лестнице идет широким шагом, громко сапогами об пол бьет, но так, чтобы горничная поспевала, — она ему что-то говорить продолжает, но Грише дела уже нет, он жену свою увидеть хочет и убедится, что все в порядке, что ей хуже не стало. Его жена находится в дальнем углу библиотеки на большом кресле, обитом дорогими тканями, укутанная в одеяло, с лампой над головой и книгой в руках, — Гриша в корешок едва ли всматривается, но и так понимает, его супруга русский не слишком хорошо знает, и учить начала сразу, как Гришу встретила. У него от её стараний сердце заходится, он ближе подходит, медленно, бесшумно, горничная в дверях застывает и идти за хозяином не решается, — Гриша шагает немного громче, привлекает внимание ярких глаз. Его жена улыбается уголками губ, закладку между страниц вкладывает и ловит Гришин взгляд, книгу откладывает, одеяло с плеч стягивает рваным движением и встать пытается, — Гриша вперед дергается, одеяло обратно на хрупкие плечи возвращает, пальцами по горячей коже мажет и вздрагивает, поднимает жену на руки и топает в сторону спальни. Гриша игнорирует недовольно бурчание, игнорирует тыканье пальцем себе в грудь, у Гриши в голове только одна мысль, Вилю надо в кровать уложить, — спальня встречает их теплым воздухом, куда теплее, чем в библиотеке, кровать расправлена, на маленьком прикроватном столике кувшин с водой, рваные куски тряпок, Вилю ночью лихорадило, Гриша от волнения спать не мог, лекарь все над ним посмеивался, мол, успокойтесь, барин, с суженой Вашей все в порядке будет. — Рано ты, Gregor, — Виля улыбается, холодными пальцами Грише по щеке ведет, смотрит в глаза, и Гриша в них утонуть готов, — Гриша Вилю в кровать укладывает, одеяло подтискивает, сам на краешек садится и смотрит неотрывно. — Без тебя там совсем скучно, — Гриша ладонь в золотистые волосы погружает, массирует кожу, наблюдает, как дыхание Вили выравнивается, как он глаза прикрывает, — ничего прекраснее Гриша в жизни не видел. — Брось, я на балах давным-давно не был, — Виля голову поворачивает, Гришину ладонь целует невесомо, носом трется и смотрит так нежно, что Гриша не может дышать, — скажи ему кто-нибудь года так четыре назад, что он после войны встретит человека, что сердце его захватит за один взгляд, что одним взмахом ресниц влюбит в свои глаза, что одной улыбкой заставит захотеть на себе жениться, Гриша бы фыркнул и не поверил бы. — Танцевать разучился. — Неправда, — Гриша наклоняется, в лоб Вилю целует, ладонь на шею спускает, гладит большим пальцем скулу, — Гриша Виле никогда не говорил, но он видел, как его будущая жена неуклюже на костылях пыталась кружиться под музыку, когда одна из горничных играла на фортепиано. Гриша тогда завис, он выйти хотел, сообщить о предстоящей помолвке, о невообразимой силе своей любви и желании увести Вилю к себе на родину, — но так и остановился за углом, не смог оторвать взгляд и заставить себя двигаться. У Вили тогда были совсем неудобные костыли, массивные, тяжелые, он на них тяжело передвигался, но все равно переставлял и пытался представить, что он не один в загородном доме подальше от города, а на балу во дворце, где и люди есть и оркестр, — Гриша для себя тогда многое решил. Он письмо домой отправил раньше, чем все решено было, велел мастерам костыли сделать легкие, тонкие, чтобы ходить удобно было, велел в дом в Царицыне фортепиано привести, ему давно предлагали, да только все как-то руки не доходили. Виля хихикает, целует Гришу в нос и глаза прикрывает, — уморился совсем. Гриша сидит с ним ещё с десяток минут, вслушивается в мирное дыхание, гладит по щекам, лбу, заправляет золотистые пряди за ухо, — так спокойно на душе становится, бал хорошим был, родные лица приятно было видеть, но Гриша невероятно рад оказаться дома, рядом со своей женой. Марья Юрьевна в дверь стучится едва слышно, ждет хозяйского разрешения, дверь открывает медленно, чтобы не скрипела, — у неё в руках поднос с двумя чашками, над ними пар поднимается, и маленьким блюдцем с конфетами и печеньями, Виля такое очень любит. — Ох, — Марья Юрьевна подходит к постели, на столик поднос опускает, смотрит тепло, по-матерински взволнованно, — Гриша эту женщину любит, она столько лет с ним возится, все капризы выполняет, все прихоти в жизнь приводит, а теперь и к Гришиной жене относится так, словно её собственная дочь. Гриша не может удержать теплое чувство в груди. — Что-то я припозднилась. — Все в порядке, Марья Юрьевна, женушка моя переутомилась, — Гриша взгляд своей жене возвращает, снова гладит по бледной горячей щеке, — горничная тяжело выдыхает, головой качает недовольно, но улыбаться не перестает. — Говорила ведь, чтоб в кровати оставалась, — Марья Юрьевна тряпки со столика забирает, в кувшине наличие воды проверяет, сама себе кивает и спешит к выходу, через порог перешагивает и задерживается, голову в проем просовывает и шепчет. — Если понадобится чего, Григорий Фёдорович, я внизу буду. Гриша кивнуть не успевает, как она дверь закрывает, оставляя одних, — Гриша выдыхает, усмехается, встаёт, рубашку расстегивать начинает, кровать обходит и вдруг вспоминает, что сапоги так и не снял, чертыхается, стягивает и за порог выставляет. Рубашка на пуфике у основания кровати оказывается, за ней же парадные брюки, — Гриша в пижаму переодевается и к Виле ложится, к себе его притягивает, поперек груди обхватывает, носом в затылок упирается и засыпает мгновенно. *** Гриша его впервые встречает, когда после войны отправляется в Прусское королевство на переговоры, на разъяснение положения и обстоятельств, Гриша ехать в Берлин на встречу с королем не хотел, он на родину вернуться хотел, по родной земле пройтись, но Государь Император велел, и Гриша перечить не стал, — Пруссия встретила его холодными солнечными лучами, прохладным ветром, но температура не казалась Грише слишком низкой. Он приближался к Берлину не торопясь, останавливаясь в мелких городах по пути, рассматривая витиеватые улочки, причудливые дома, все казалось чужим, неприятным глазу, но Гриша не мог врать сам себе, было красиво. Гриша остановился в совсем маленьком городке в нескольких десятках километров от Берлина, погода тут была немного теплее, но Гриша кутался в мундир, поправлял перчатки на руках, рассматривал людей, что останавливались, увидев его, шептали что-то друг другу на ухо, смотрели во все глаза, — Гриша ничего не говорил, не реагировал, он и сам на причудливые одежды смотрел. У них похожие были, зря что ли из Европы портных везли пачками, но все равно отличались, Гриша не был уверен, нравятся ему эти наряды или нет, — впрочем совсем скоро он потерял к ним интерес, проходя по широким улочкам города, со своей свитой, с придворными людьми, что Государь Император отправил с ним, Гришин взгляд зацепился за поместье, стоявшее поодаль от других, но выглядело так, словно живут в нем не самые богатые люди. Грише, в общем-то, все равно было, но он все же подошел ближе, у забора остановился, — в маленьком саду среди тощих деревьев листва была редкой, среди кустов с пожухлыми листьями стоял человек, пошатывался, помахивал рукой, говорил что-то, что Гриша едва мог разобрать, да и в тот момент знать ему особо не хотелось, о чем этот неизвестный говорит. Мужчина вдруг замолчал, руку опустил и словно весь сдулся, словно что бы он ни говорил, его все равно никто не слушал, — Гриша остановился и наблюдал, как мимо незнакомца проходит другой мужчина с идеальной осанкой, с усами на лице, в одежде, свойственной прислуге, в его руках бумаги, и смотрит он на незнакомца словно свысока. Возмущение в Гришиной груди поднялось само собой, без его ведома, как прислуга может на своего барина так смотреть? У Гриши в голове не укладывалось, он смотрел, как мужчина идет по выложенной дороге к воротом, незнакомец тяжело идет за ним, и только тут Гриша понимает, что незнакомца на ногах держат два массивных, грубо сделанных костыля, — Гриша наблюдает из-за живой изгороди, как дворецкий уверенно идет по брусчатке, голову поднимает высоко, и как за ним, вечно спотыкаясь, пошатываясь и пытаясь держать равновесие, идет незнакомец. Они подходят к воротам, дворецкого встречает экипаж, и как только Гриша его не заметил? Незнакомец на костылях выходит за территорию поместья, Гриша видит, как в лучах солнца переливаются волосы, как льются золотом, как блестят. — …Und sag meinem süßen Bruder, dass ich nicht beabsichtige, ihn weiter zu unterhalten, — голос незнакомца бархатный, тягучий, льется дегтем, впивается в кожу и ощущается приятной тяжестью, — придворный мужчина кивает сухо, в экипаж забирается, не проявляя к хозяину дома никакого уважения, и уезжает быстрее, чем Гриша сообразить успевает. Его собственные спутники столпились за спиной, молчат, переглядываются, но не смеют ничего сказать, ждут, когда доверенное лицо Государя Императора соизволит идти дальше, — а Гриша так и стоит на углу, смотрит, как незнакомец на костылях, тяжело выдыхает, голову опускает расстроенно, глаза прикрывает и стоит так несколько долгих мгновений. Он в одной легкой рубашке, в брюках плотных, но явно не по погоде, — Гриша и сам себе объяснить желание укутать этого человека в свой мундир не может. Незнакомец головой дёргает, золотые волосы взлохмачиваются, разлетаются, ловят солнечные лучи, и Гриша взгляд оторвать не может только благодаря этому и замечает, что под ногами мужчины камешек из общей кладки выбился, — только благодаря этому двигаться начинает быстрее, чем незнакомец на костылях разворачивается, спотыкается, испуганно глаза зажмуривает. И не падает. Точнее падает, но Грише в руки. Гриша незнакомца подхватывает, к своей груди прижимает, другой рукой выпущенный из рук костыль ловит, за второй незнакомец вцепился мертвой хваткой, — они дышат судорожно, Гриша загнанно от резкого рывка, мужчина в его руках облегченно-испуганно. Гришина свита дергается и за углом прячется, будто понимают, что высовываться не стоит, — Гриша только рад. — Tut mir leid, tut mir leid, ich bin, — незнакомец говорит судорожно, пытается выпрямиться и у Гриши второй костыль забрать, его лицо очень уж бледно, — Гриша несчастную палку отдает, и проклинает того, кто сделал эту штуку такой тяжелой. — Entschuldige dich nicht, — Гриша знает, что его акцент волне очевиден, незнакомец дёргается, поворачивается к Грише лицом и… Гриша тонет. У незнакомца белая кожа, хотя Гриша уверен, что она ни в коем случае не должна быть такой, губы поджаты, но они ровные, бледно-розовые, по ним язык судорожно бегает, Гриша за ним секунду наблюдает, щеки покрыты румянцем, крылья носа нервно раздуваются, светлые брови, почти такого же золотого цвета, как и волосы, сведены к переносице, образуя милую морщинку. А потом Гриша заглядывает незнакомцу в глаза и забывает, как дышать. Яркие янтарные глаза, сверкают в солнечных лучах, смотрят испуганно-благодарно, — Гриша чувствует, как сердце останавливается, а дальше заходится в бешеном танце. Человека прекраснее Гриша не видел, не видел никого, кто может испуганно хлопать ресницами, недовольно сводить брови и улыбаться так мягко, что по коже бегут мурашки, — Гриша осматривает незнакомца с ног до головы, одна из ног согнута в коленях, висит безвольным грузом, тонкая талия обтянута брюками на ремне с дорого выглядевшей бляшкой. Гриша поднимается выше, обводит глазами худые руки, изящные кисти без перчаток, пальцы, которые судорожно цепляются за перекладины костылей, хрупкие плечи, аккуратные, острые ключицы выглядывающие из-под легкой рубашки, — Гриша нервно сглатывает и говорить начинает. Едва не путая языки. — Q-wie ist Ihr i-Name? — незнакомец смотрит потеряно, золотыми ресницами хлопает, перехватывает костыли поудобнее и уголки губ вверх тянет, — Гриша задыхается. — Wilhelm Twangste. Гриша на языке имя перекатывает, сглатывает и оно пламенем в груди возгорается, как Москва горела совсем недавно, он руку к Вильгельму тянет, игнорирует все правила, все приличия, его отсутствие перчаток на чужих руках не волнует, — Гриша кланяется, голову опускает и в глаза смотреть боится. — Gregor von Wolga, — Вильгельм кланяется в ответ как может, на Гришину ладонь смотрит и не знает, что делать, но Гриша отступать не намерен, задумывается на секунду, стягивает с правой руки перчатку и аккуратно касается голой кожи Твангсте, — тот теряется, втягивает воздух громче обычного и взгляд от Гришиного лица не отнимает. — Möchten Sie nicht meine Frau werden? Вильгельм воздухом давится, пошатывается и не падает только, потому, что Гриша ближе шагает и руку под спину кладет, удерживает, смотрит прямо в глаза, открыто, долго, всматривается и надеется, что его собственные глаза Твангсте не напугают, — Вильгельм выдыхает судорожно, Гришин взгляд ловит, и уголки губ в теплой улыбке поднимется. — Sie haben sehr schöne Augen. Гриша не сомневается ни секунды, принимая это вместо ответа. *** Король Пруссии встречает Гришу холодным взглядом, ровной спиной и поджатыми губами, военный генерал на прусской земле его напрягал, по спине шли мурашки, руки сжимались в кулаки, — Гришу это особо не волновало, он проделал огромный путь по приказу Государя Императора и проехал бы куда больше отдай ему такой приказ. Берхард Шпрее поприветствовал Гришу со всеми почестями, накормил, поселил в прекрасной комнате, улыбался сухо, но Гриша и не ждал от него искренности, он тут для решения взаимоотношений между их странами, и он сделает все, что в его силах для хорошего финала, — Шпрее отложил их переговоры на следующее утро, Гриша кивал, хотя и не горел желанием задерживаться на чужой земле дольше необходимого. Замок в Берлине был красив, величественен, радовал глаз своим великолепием, Гришины советчики охали да ахали, пока их вели по коридорам замка, горничные учтиво кланялись, старались на глаза не попадаться, — Гриша наблюдал, рассматривал картины на стенах, всматривался в лица прошлых королей, некоторые казались ему смутно знакомыми, кого-то он видел впервые. Шпрее рассказывал историю мерным тоном, шел достаточно медленно, чтобы не пришлось останавливаться, чтобы рассмотреть картины, но и не настолько быстро, чтобы совсем не обратить внимания. Гриша головой кивает, вопросы задает, отвечает, если приходится, ему даже немного интересно становится, хотя пальцы сводит от желания поскорее переговоры завершить, уехать под Берлин, подхватить Вильгельма на руки и увезти на родину, никогда не оглядываясь, — он судорожно выдыхает и почти упускает из вида семейную картину короля Шпрее. Гриша застывает, всматривается в линии на картине, всматривается в лица нынешнего короля Прусского королевства, он тут моложе лет так на шесть, смотрит не так холодно, держится за дорогую обивку кресла, на котором сидит Вильгельм, — взгляд у него пустой, лицо более худое, волосы уложены куда дороже, одежда на нем выглядит словно влитая, Гриша сглатывает, художник явно постарался. Гриша стоит и всматривается в красивое лицо Вильгельма — моложе, чем сейчас, но ни капли не хуже, только глаза не горят, янтарный свет совсем не виден, — у Гриши сердце где-то в горле застывает. «…И передай моему милому брату, что я больше не намерен развлекать его» Гриша смотрит на картину, видит, как ещё молодой Берхард теснее становится к Вильгельму, как его плечи расслаблены, как улыбка залегает на губах королевской усмешкой, — Вильгельм не улыбается, его лицо сухое, не выражающее ничего, но по-прежнему невероятно прекрасное. — Gregor Fedorovich, hat dich etwas an diesem Porträt angezogen? — Шпрее возвращается к Грише, его шаги мягкие и почти не слышные, он останавливается в нескольких шагах от гостей, приподнимает подбородок и смотрит на старую картину незаинтересованно. — Das ist mein älterer Bruder. Гриша кивает, у него в голове прилив мыслей, он смотрит на портрет и уже знает, что собирается делать, — Шпрее по брату взглядом мажет, губы сжимает, но больше ничего не говорит, ждет только, когда Гриша соизволит дальше пойти. А Гриша все стоит, смотрит, дышит прерывисто и глубоко, словно увидел что-то невероятное, — Шпрее не понимал, да и не пытался, этих русских понять было невозможно. — Ich habe ihn auf dem Weg hierher getroffen, — у Российского гостя голос такой, словно он о божестве говорит, словно перед ним не искалеченный старший брат короля, а самая прекрасная девушка на земле, Шпрее плечами передергивает, сбрасывает наваждение и смотрит на Гришу внимательно, изучающе, у него глаза меняют цвет, нет больше кровавых рек, только рыжий известняк, — встреча с Вильгельмом не могла испортить мнение российского чиновника о Пруссии в целом, Вильгельм бы никогда ничего компрометирующего не сказал, пусть и мог. — Ich hoffe, mein zitternder Bruder hat nichts Unangenehmes gesagt, — Шпрее и хотел был, чтобы в его голосе звучал вопрос, но только даже сам не мог в верности Вильгельма усомниться, что бы с ним ни случилось, старший брат Берхарда молча проглотит обиды, перетерпит невзгоды, отвернется от всего, что ему не нравится, но никогда не бросит Берхарда лицом в грязь. Шпрее знает, что в некотором роде это его вина. Гриша взгляда от картины не отводит, на его губах улыбка мягкая, нежная, он руку на грудь кладет, — Берхард совсем ничего не понимает. — Sie haben einen schönen Bruder. Гриша от портрета отворачивается, машет по лицу Шпрее взглядом кроваво-красных глаз, Берхард вздрагивает: в этих глазах читается угроза, и шагает мимо него, идет медленно дальше, на его лице больше нет доброй улыбки, нет больше мягкого взгляда, — Шпрее видит только суровые черты лица, плотно сжатые губы и серьезный взгляд кроваво-красных глаз. Прусский король водит их по замку, продолжает что-то рассказывать, показывать, угощает их сладостями, которых Гриша никогда не видел, — да только Грише больше ничего здесь не интересно, самое красивое, что есть в этой стране, висит ничего не выражающим изваянием на одной из коридорных стен и живет под Берлином, где ему никто особо не рад. Когда солнце заходит, когда Гриша остается один на один в отведенной ему комнате, стягивает с рук перчатки и приближает к лицу правую ладонь, ведет по ней носом и жаждет снова ощутить тепло чужой кожи, — в тот вечер Гриша пишет два письма на родину, одно Государю Императору о том, что переговоры пройдут спокойно, Гриша уверен, и совсем внизу подписывает мелким почерком, что сердце его застыло, когда он увидел самого прекрасного человека королевских кровей и собирается жениться, а второе в свое поместье в Царицыне с требованием заказать у лучших мастеров костыли, такие чтобы удобные, элегантные и самое главное легкие. *** — Eure Majestät, ich bin im Namen des Souveränen Kaisers des Russischen Reiches bereit, euch zu treffen, wenn ihr mir auch nachgibt, — Гриша сидел за столом напротив Шпрее, говорил твердо, уверенно, жестко, он собирался выполнить все условия, данные ему Михаилом Юрьевичем, но с некоторыми поблажками, — Гриша не переживал из-за недовольства Государя Императора, этот договор был очевиден, он не был для России чем-то обязательным, он был необходим Пруссии. — Was wollen Sie, Grigor Fedorowitsch, von uns erhalten? — Шпрее смотрит русскому чиновнику в глаза, сжимает пальцы в замке сильнее, сглатывает тяжело, Пруссия после войны находилось в подвешенном состоянии, предыдущий правитель, дядя Берхарда был откровенно никчемным правителем, который ввел Пруссию в плачевное положение, — Берхард хотел сделать все, чтобы хоть немного это положение улучшить. С Российской Империи не хотелось заключать какого-либо мира, но это было нужно, и Шпрее понимал, а Император не собирался вытягивать из Пруссии больше, чем необходимо, — так что Берхард, скрипя зубами, склонил голову и сидел сейчас напротив доверенного лица Императора. — Dein älterer Bruder, — Гриша немного приподнял подбородок, едва ли это было замечено кем-то кроме короля, едва ли тот мог хоть как-то возмутиться, — Шпрее пришлось приложить всю свою выдержку, чтобы поражённо не вскочить, чтобы не уронить челюсть, чтобы не возмутиться такой наглости. — Ich würde es sehr gerne zu meiner Frau machen. — Sind Sie sicher, dass Sie nichts verwechselt haben, Gregory Fedorovich? — старший брат Берхарда был калекой, который самолично отказался от престола, который смотрел на все войны с недовольно поджатыми губами и недовольным бурчанием, которого волновало благополучие населения больше, чем внешняя политика, — Берхард отослал брата под Берлин, только чтобы не слушать возмущения. — Wilhelm Twangste, ich habe ihn getroffen, Eure Majestät. Wenn Sie es mir von Ihnen nehmen lassen, wird das russische Reich die Situation von Preußen berücksichtigen und seine Forderungen mildern, — Гриша ожидал легкого согласия, минимального сопротивления, он планировал увезти Вильгельма с Прусских земель как можно скорее, — Шпрее использовал всю свою выдержу, все вбитые ему в голову манеры, чтобы не потерять лицо, чтобы не уронить челюсть. Кто-то настолько высокопоставленный, уважаемый, величественный как Григорий Волжский, что был по слухам невероятно близок с Императором и пользовался его полным доверием, выбрал себе в жены искалеченного, отказавшегося от трона принца Пруссии, который в придачу был старше его на несколько лет, — Берхард не был уверен, что ему не послышалась, что он не сошел с ума. Да только в глазах Гриши была уверенность, твердость и намерение забрать Вильгельма отсюда, — с боем если придется. Король Пруссии сглатывает, переглядывается с советниками и возвращает взгляд к лицу гостя, едва заметно кивая. — Mein Bruder ist ziemlich eigensinnig, aber ich werde mein Bestes geben, um ihn auf Ihre Kosten zu bringen. — Verzeihen Sie mir meine Unhöflichkeit, aber das ist nicht nötig. Ich habe bereits eine Antwort erhalten. Берхарду не остается ничего кроме как принять это. *** В тот же вечер Гриша выезжает из замка под Берлин, с наилучшими новостями, — дорога кажется ему невероятно долгой, но она стоит того. *** Приезжая в поместье Вильгельма, Гриша видит прекрасную картину неуклюжего танца, неуверенных движений и счастливой улыбки на губах, света солнечных лучей в золотых волосах, мягких рук, что судорожно хватаются за тяжелые костыли, — в тот же день Гриша пишет ещё одно письмо в свое поместье, с требованием перевести туда фортепиано. Вильгельм замечает его далеко не сразу, он кружится в едва уловимом танце, его губы сложены в легкой улыбке, его глаза наполнены светом, он выглядит живым и легким, совсем не таким, как на картине в замке, — Гриша выходит к нему во двор, когда музыка стихает, когда Вильгельм останавливается, чтобы перевести дыхание, его грудная клетка ходит ходуном, он опускает голову, прикрывает глаза и не сразу слышит мерные, тяжелые шаги совсем рядом. Гриша встречает Вильгельма улыбкой на застывшем камнем лице, теплым взглядом рыже-известняковых глаз и со скрученным свитком в руках с печатью королевского двора, — Вильгельм моргает рассеяно, костылями перебирает и вдруг на его лицо появляется понимание, он рот округляет и смотрит на Гришу во все глаза. — Ich werde dich zu meiner Frau machen, — Гриша по-детски задирает подбородок, приподнимает плечи и не может успокоить восторг в груди, не может сам себя убедить в том, что это правда происходит, что Вильгельм взаправду станет его супругой, что он взаправду согласился, что Шпрее смотрел недовольно, но документ подписывал без сомнений, — Вильгельм ковыляет к Грише, да так быстро, что тот и шагу сделать не успевает. — Я приму это за честь, — у Вильгельма голос в акценте ломается, звучит немного грубее, но все так же прекрасно, Гриша застывает, взглядом по лицу будущей жены бегает и не может прекратить смотреть, — Вильгельм смотрит из-под опущенных век, неуверенно так, сконфуженно, улыбается уголками губ. — Hast du alles richtig gesagt, oder? Гриша втягивает воздух, судорожно стягивает с рук перчатки и касается голых кистей Вильгельма, по коже идут мурашки, дыхание сбивается, сердце ускоряет свой темп, Гриша кивает, сжимает тонкую, прохладную, нежную кисть в своей большой, горячей и шершавой, — Вильгельм на их сцепленные руки взгляд опускает и отвести уже не может. — Да, все верно. Вильгельм Грише в глаза заглядывает, смотрит долго, тонет в красных глазах, что невероятно прекрасно блестят в солнечном свете, он их сцепленные руки к лицу поднимет, Гриша кожей его горячее дыхание чувствует, и губами к тыльной стороне Гришиной ладони прикасается едва ощутимо, но у Гриши мир из-под ног уходит, — у них несколько дней до отъезда, вещи собрать, все приготовить, весточку отправить в Империю о том, что дела сделаны, о том, что мир подписан, о том, что свадьба намечается. Гриша дышать нормально не может, он за Вильгельмом по дому ходит, горничных гоняет, велит поторапливаться, — Вильгельм его за рукав мундира дергает, смотрит делано недовольно, губы кривит в попытке скрыть улыбку, самому не терпится, но прислугу жалко, они совсем под Гришиным давлением загонялись. Они гуляют по городку, пока вещи в карету складывают, пока время до их отъезда превышает час, Гриша думает Вильгельма на руки взять, плевать на молву и взгляды, плевать на слухи и переглядки, у будущей Гришиной жены одна нога ниже колена не двигается, ему ходить тяжело, — но Вильгельм забрать у себя костыли не дает, идет вперед, слегка покачиваясь и Гришу вполне серьезно обгоняет. Гриша голову запрокидывает, в голубое небо смотрит, ему смеяться хочется, у него в действительности самая лучшая жена, — Вильгельм Гришу по городу водит, рассказывает, что да как, показывает особо красивые виды, и светится так, словно давно уже в городе не был, он теряется, несколько раз заводит в тупик, растерянно моргает и на Гришу оборачивается, смотрит, мол, я понятия не имею, где мы. Гриша в эти моменты плечи расправляет, разворачивается, из тупика выходит и у первого прохожего спрашивает, как им отсюда выбраться, смотрит сурово, хватает за плечи, если уйти хотят без ответа, — Вильгельм на Гришу смотрит восторженно, в глазах восхищение, Гриша чувствует себя настоящим героем, не тем, что выиграл войну и отчитывается Государю Императору, а тем, кто срывает с дерева яблоки, плюхается на землю и встает, преподнося плод как самый драгоценный трофей. Они выезжают когда солнце поднимается в зените, дорога встречает их холодным ветром, но в карете лежали дополнительные одеяла, подушки, костыли Гриша отобрал у Вильгельма сразу как тот оказался в внутри, сам залез, уселся напротив, одно из одеял своей будущей жене на плечи натянул, укутал по самые уши, — Вильгельм ворчал, пытался вылезти, но Гриша упорно стоял на своем. Дорога выдалась долгой, тяжелой, но в груди у Гриши счастье клубилось, заполняло легкие, скручивало мышцы, Вильгельм за пейзажами наблюдал, восхищённо выдыхал, Гришу за руку дергал и просил в окно выглянуть, — Гриша отказать не мог, небо чистейшее, яркое, солнце едва теплыми лучами по лицу бегало, Вильгельм глаза щурил, улыбался уголками губ и дышал мирно, спокойно. Российская Империя встретила их промозглом ветром, серыми тучами, снегом на улицах, Гриша дышал полной грудью, застегивал шинель, Вильгельм из кареты вылез раньше, чем ему зимнюю шубу принесли, стоял за карету держась, костыли ему отдать так и не успели, — Вильгельм на снег смотрел с восторгом, глаза горели, отражали в себе белый свет, Гриша даже возмутиться не сумел, стоял только и взгляда оторвать не мог. В себя его привел подбежавший казачек с шубой, он глаза в пол опустил, но Гриша заметил, как тот Вильгельма рассматривает, — заграничная внешность заграничной внешностью остается, и его будущая жена была невероятно притягательна. Гриша Вильгельма в шубу одевал почти насильно, костыли отдавать не хотел, но тот их из рук казачка выхватил сам, улыбнулся ободряюще, поблагодарил и Гришу на пару шагов обогнал, — Вильгельм головой вертел, Гришино Петербуржское поместье рассматривал, но больше с места не двигался, Гриша и сам сдвинуться не мог. Марья Юрьевна на улицу выскочила, дышала тяжело, руки в бока упёрла, смотрела на прибывших внимательно, сдвинув брови к переносице, — Грише радостно было её видеть, он шаг к Вильгельму сделал, руку на узкую спину положил, второй развел в сторону. — Мы дома, — Марья Юрьевна хлопнула ресницами, растерянно расслабила руки, впилась взглядом в лицо Вильгельма, тот пытался улыбаться мягко, аккуратно, нервно перехватывая костыли, Гриша стоял рядом с Вильгельмом на шаг впереди, застыв между будущей женой и дорогой горничной, — Марья Юрьевна неожиданно шумно втянула воздух, взмахнула руками и замельтешила. — Бог мой! Барин, ведите суженую Вашу в дом! — она соскочила с лестницы, быстро оказалась совсем рядом с Вильгельмом, взглядом пробежалась по его лицу, по его одежде, охнула, взмахнула руками и на Гришу бросила недовольный взгляд, — Гриша поджал губы, не зная, как оправдаться. — Сударыня, что за обувь на Вас! Совсем легко одеты. Совсем! Давайте, барин, помогите барыне добраться до дома, не дай Боже она хворь подцепит. Гриша серьёзно кивнул, подхватил Вильгельма на руки, костыли проворно забрала Марья Юрьевна, которая продолжала бурчать себе под нос, и бросился к дому под тихий смех будущей жены над самым ухом, — дом встретил их теплым воздухом, запахом древесины, настойки крепкой и свежей выпечки. Вильгельм носом повел, щеками покраснел, улыбался открыто и счастливо. А хворь Вильгельм подцепить умудряется все равно. *** Гриша просыпается от того, что Виля рядом возиться начинает, потягивается и от Гриши отползает, одеяло скидывает, — солнечные лучи на Вилины плечи ложатся, покрывают бледную шею, играют в золотых волосах, окутывают комнату в приятное тепло. Гриша глаза щурит, рукой прикрывает, но оторвать взгляд от жены не может, Виля встает, зевает, прикрывая рот рукой, подходит босыми ногами к туалетному столику, поправляет пряди волос, они взлохмаченные, спутавшиеся, но от того он выглядит ещё прекраснее, — у Гриши каменные мышцы двигаются, приподнимаются уголки губ, пока Виля свое отражение рассматривает и пытается решить, может ли он выйти в подобном виде из комнаты. Гриша перекатывается на бок, открывает глаза окончательно, внимание жены привлекает, она поворачивается, всматривается в Гришино заспанное лицо, улыбается своей нежнейшей улыбкой, в янтарных глазах солнечные зайчики, — Гриша не может дышать. — Свет очей моих, ты проснулся, — Виля возвращается к постели, лезет на кровать, поближе к Грише, ведет тыльной стороной ладони по щеке мужа, целует в лоб, в висок, спускается к векам, к щекам, целует в подбородок, прикасается к уголку губ, — Гриша млеет, прикрывает глаза и подставляет лицо под мягкие поцелуи, под теплое дыхание, под нежные касания. У Вили кожа горячая, но дыхание ровное, лицо с отпечатком подушки на щеке, но больше без нездорового румянца, кашля Гриша ночью не слышал, — жена его пальцами в волосы забирается, перебирает отросшие пряди, голову массирует и улыбаться не перестает. — Я рад видеть тебя. — Я вернулся, душа моя, — Гриша приподнимается на локтях, тянется рукой к Виле, прижимает его к своей груди, зарывается носом в золотистые волосы, вдыхает запах мыла, свечей и старых книг, — в доме стоит мирная тишина, где-то внизу едва слышно носится Марья Юрьевна, раздавая поручения, веля готовить завтрак, ванны и одежды для барина и его женушки. Гриша впервые за долгое-долгое время чувствует, что он дома.