tenderness

желтоватый свет люминесцентных ламп освещает просторное помещение тренировочного зала для танцев, а негромкая музыка разбавляется тяжёлым дыханием семерых парней вперемешку со скрипом подошвы о паркетный пол. запыхавшиеся и взмокшие от пота, они прогоняли хорео уже, казалось, сотый раз за вечер. все порядком выбились из сил, но движения всё ещё выходили идеальными не до конца, всё ещё остался рассинхрон, с которым они не могли смириться. практика закончилась далеко за полночь, большая часть ребят уже переоделись и направились к выходу. только трое самых младших до сих пор сидели на полу, устало переговариваясь между собой. чимин отстранённо вещал что-то про свои чувства в связи с предстоящим возвращением, двое других слушали и согласно кивали в нужных местах. а после ушёл и он, напоследок щёлкнув выключателем. в зале практик погас верхний свет, остались гореть лишь светодиодные ленты над зеркалом во всю стену. чимин в последнее время беспокоился о счетах за электричество и не желал лишний раз жечь свет. полумрак окутал со всех сторон, в помещении словно сразу стало прохладнее, хотя на деле температура осталась такой же, просто тела, разгоряченные от бесконечно долгих танцев, начинали постепенно принимать нормальную температуру. тэхен сидел около зеркала, привалившись к нему спиной, и спокойно наблюдал за тем, как парень в светло-голубых джинсах и свободной рубашке повторяет некоторые связки танца со средоточенным лицом. — у тебя отлично выходит, гуки, перестань себя мучить, — тихий голос тэхена отражается от стен, где полчаса назад царил шум и гам, сменившийся на почти идеальную тишину, — отдохни наконец. ким знал, каким сильным перфекционизмом обладает их младших, знал, что тот буквально готов прости пот, слезы и кровь, чтобы добиться успеха, и был готов пройти их вместе с ним. но не сегодня, не сейчас. сейчас он просто хочет спокойствия. — ну же, — он подзывает его настойчивее, пристально следя за плавными движения из под опущенных ресниц, и, не сдержавшись, бросает в него крышку от бутылки с водой, — хватит. чонгук словно выныривает из гипноза, переводя взгляд на человека перед собой. он совершенно забылся, ушёл в мысли и улетел отсюда подальше, машинально двигая частями тела, а теперь рассеянно глядел сверху вниз на нечитаемое выражение лица старшего. вздохнув, он падает рядом, плечом к плечу к хену. двое молча сидят так какое-то время. гук успевает отобрать у тэхена полупустую бутылку и разом выпить её до дна. оставаться вот так наедине стало их привычкой, только вот никто из них не сможет назвать ни момент, с которого они начали, ни причину, если вдруг спросят. старшие не спрашивают, будто сами всё прекрасно понимают, а двоица и рада не объясняться. на деле хенам порядком поднадоело наблюдать их долгие двусмысленные переглядки и взгляды, устремленные друг на друга, пока один не видит, так что оставлять их выпустить пар без лишних глаз и не вмешиваться - это лучшее, что они могли. довольны оставались все, кроме девочек-стилисток, которым пару раз приходилось замазывать результаты их уединения плотным консиллером, попутно отчитывая молодых людей. «в следующий раз скажите своей барышне, чтобы вела себя приличнее и не оставляла следов!» — сказала как-то одна, а молодым людям оставалось лишь многозначительно переглянуться, смущённо опуская носы. вечно у них так. за закрытыми дверями оба смелые и раскрепощенные, а на людях образцы невинности. — чонгук, — тэхенов голос звучит совсем обжигающе близко, и гук понимает, что опять выпал из этого мира, — о чем задумался? весь день на тебе лица нет. младший вздрагивает, поворачивая голову в сторону говорящего, бегло оглядывая его лицо, где тусклый свет проложил глубокие тени. молчит. пальцы его ладони пару раз нерешительно сгибаются, когда он протягивает руку, чтобы коснуться идеального лица. тишина затянулась и стала бы неловкой, не будь им так комфортно друг с другом. ким умиротворенно закрывает глаза, подставляя щеку под ласки, словно слепой котёнок. каждое их движение напитанно нежностью до краёв. чуть развернувшись корпусом к тэхену, чон тянется к его губам своими, из них обоих вырывается тихий прерывистый вздох, будто бы это происходит впервые и они жуть как нервничают. на самом деле каждый раз как первый. поцелуй выходит смазанный, но такой же ласковый, как прикосновения к коже, как взгляды из под опущенных ресниц, как чувства на сердце... распалившись, как пожар под ураганным ветром, тэхен седлает чоновы бедра, машинально зарываясь пальцами в его отросшие волосы за затылке. гук прижимает его так близко к себе, словно пытается впихнуть в свою грудную клетку, запереть там навеки. просторное помещение наполняется резкими вздохами и влажными звуками поцелуя, что становился все глубже и голоднее. широкие чонгуковы ладони напористо блуждали по спине под свободной чёрной толстовкой, короткие ногти раз за разом царапали бока и лопатки, оставляя слегка красноватые следы. — чонгук. чонгуки... — выдыхает тэхен на полустоне, когда поцелуи его младшего настойчиво спускаются вниз, по подбородку к тонкой шее. он как мантру повторяет имя, отпечатавшееся на подкорке мозга, кусает губы до красноты, сдерживая всхлипы от того, что творят с ним. изголодавшийся по близости младший не терял ни секунды времени, ныряя под резинку свободных чёрных штанов. смущающие звуки смазки смешались со сдавленными стонами, которые хен глушил в надёжном плече гука, отчаянно цепляясь пальцами за его рубашку. подняв взгляд, тэхен встречается с самим собой в отражении зеркала, около которого они всё это время сидели. на него смотрели два антрацитово-чёрных глаза, затуманенные поволокой возбуждения, а чуть влажная от пота чёлка прилипла ко лбу. вид был настолько пошлый, что мурашки пробежали по собственному затылку, а стоны стали громче позволенного. — тш, тэхени хен. тише. гук заботливо шепчет на ухо, в следующую секунду укладывая парня в своих руках на пол спиной, и нависает сверху. тэхен гулко сглатывает вязкую слюну, переводя взор с него на отражение в зеркале вновь, а младший повторяет за ним, тоже цепляясь за разратную картинку их отражения. улыбнувшись уголком губ он встречается взглядами с кимом, наклоняясь и размашисто проводя языком по шее, ощущая дернувшийся кадык. — нравится смотреть на нас? — молчи, — закатив глаза тэхен прячет в напускном недовольстве капли смущения. он окольцовывает шею руками, и выдыхает в самые губы, — не останавливайся. а чонгук послушно выполняет приказ, не имея права на отказ. их губы сталкиваются в пламенном поцелуе, от которого у обоих кружится голова и внизу живота приятно тянет. юношеские тела после долгого напряжения скорее требуют желанной разрядки, хотят быть к друг другу теснее, потираясь бёдрами. гук, вжимающий своего хена в пол, делает размашистые движения тазом, отчего член, прижатый одеждой к паху, получает такую нужную стимуляцию. — боже, хен, — выдыхает он на покрасневшее ухо, отвлеченно стягивая нижнюю часть одежды сначала с себя, а потом с тэхена, что прикрывает рот ладонью, глуша неровное дыхание. дерганно стянув белье обоих до колен, младший обхватывае стоящие члены в кулак не глядя, потому что открыто смотреть на них все ещё немного смущает, и накрывает губы своего старшего. разрядка приходит быстро — оба были на взводе. они кончают почти одновременно, изливаясь на живот тяжело дышашего тэхена. чонгук перекатывается рядом на пол, устремляя не фокусирующийся взгляд в потолок. нужно время, чтобы прийти в себя. . . . двое возвращаются в общежитие глубокой ночью, уставшие заваливаются на одну кровать прямо в одежде, а проходящий мимо сонный джин только удрученно вздыхает. жить с молодежью на пике игры гормонов та ещё задача.