Ни ты, ни я

Я вернулся домой после долгих лет, проведенных среди троянцев и лестригонов, вернулся к своему народу, туда, где все тебя понимают и не нужно ничего объяснять; все внезапно встало на свои места, и я осознал, что все эти семнадцать лет шел в неверном направлении text cr. Andre Aciman

      Между ними не было сказано ни слова, но это не мешало им отвечать на те неполноценные, повисшие в пространстве фразы, которые не были похожи друг на друга ничем ни по формулировке, ни по размышлениям, за ними стоящими, и обладали бессмысленными подтекстами, на которые ни у одного из них не было сил на расшифровку, а тем более — на размышления об этом. Сидя друг напротив друга, их мысли текли параллельно, давая завидеть их, отметить в дороге повествования, но никогда — пересечься. Но в этом они не находили ни интереса, ни интриги, ни возбуждения, и воспринимали как нечто обыденное, хотя и на микроуровнях их кожи эта встреча ощущалась как взрыв вакуумной бомбы, которая сжигает весь кислород в пространстве вокруг и сбивает с ног ударной волной; которую они собрали и запустили собственными руками. Это было то ощущение, когда легкие наполнены пустотой из-за сожжённого кислорода, и ты не можешь ни выдохнуть, ни вздохнуть. Когда мысли летят с такой скоростью, что ты попросту позволяешь им это, а потому — ничего не воспринимаешь.       Губы его онемели ещё тогда, у портала. Руки же лишь после танца, и теперь пронзались тысячью тонких иголок, да так, что держать чашку, наполненную кофе, становилось невыносимо.       Хотелось произнести всё теми же онемевшими губами, Прошу, не делай мне больно! и то означало бы, причини мне любую боль, какую захочешь. Пусть это продолжается вечно, но если и должно закончится, то лучше уж прямо сейчас, чем никогда.       В чужом изгибе плеча, линии подбородка, чистых волосах он читал то же нетерпение, полубредовую готовность сбежать прямо сейчас; но также и желание остаться подольше в этой мысленной близости, которую они могли постичь лишь друг с другом и более ни с кем. Ведь они угадывали в других собственные пороки, которые знали за собой и стремились скрыть от остальных. Они были непрошибаемы, невозмутимы, хладнокровны, но в месте с тем эмпатичными и чуткими, проницательными настолько, что…       Его — тошнило от людей, тот же любил их до непонятной жалости. Оба они любили миры, но с такой разной любовью, что мысли его насильно сменяли траекторию, лишь бы не думать над этим более, чем он уже позволял себе думать.       Чувства эти, противные, омерзительные и очаровательные до своей зависимости, казалось, отражались в каждом его вздохе, движении рук, позе. Это состояние души, его онемевшего от мыслительной деятельности тело, эта связь, доставляющая боль наравне с оргазмом. Всё это. Такое пошлое. Пошлое в том высшем чувстве искусства, которое описывают философы и поэты, и которое достигается лишь путём душевных страданий такой силы, что даже упоминать об этом казалось неправильно. Порочно.       Вот уже прошло больше секунды, а они всё сидят и пьют кофе в Пустоте, не спеша исследовать, стремиться каждый по своим делам. О, дела!       О, чувства! Искусство их встречи, их мыслей и движении губ. Их гляделок, когда оба, не обозначая того, сняли очки. Они были теми белыми статуями из древних времен, что потеряли свою краску, часть самих себя, но это наделяло их смыслом ещё более жутким. Это было также абсурдно, как люди, что тысячелетиями думали о белизне изгибов мрамора, наделяли их смыслом тайным, сокровенным, отдавали в этот смысл частичку своей души, что никому из рода людского никогда не показывали, да и не показали бы в будущем; а после узнавали, что белизна та — порок времени и не более того. И тут вновь приходило то пошлое, когда люди закрывали на это глаза, чтобы продолжать погружаться в тайны душ мастеров, что превратились в пыль давным-давно; и этой пылью продолжали дышать все те же поэты и мыслители. Смысл тот, глядя на который, люди находят свой собственный, который им под стать; в котором они ищут себя, выглядывают именно те ответы, что задевают их душу.       Но когда кем они были? Истинными, первичными в своём существе белыми статуями древности, или же этим чувством наделили их другие люди, когда они приняли свою судьбу? И были они навеки запечатаны в своих оболочках, навеки непрожитые, сохранены навеки. И воспоминания их были актом творчества, la recorordanze.       Статуи, что запечатали в себе архитектуру вселенных, её двоичный код.       Они два — космические объекты, что вошли в магнитные поля друг друга. Они… они… Обнажились друг перед другом несознательно, глубинно не желая того. То был акт, что своей невинностью и непорочностью вгонял в ступор, заставлял стыд разливаться на кончиках пальцев, но именно этого девственного стыда он и жаждал. Только он и жаждал, пожалуй.       О боги, разве нет такого правила во вселенной, когда один, влюбляясь в другого, неизбежно получал взаимность от второго, что обязан был чувствовать то же самое? А как же Amor ch’a null’amato amar perdona, Любовь, любить велящая любимым; может, того он с самого начала, всегда хотел в глубине своей души?       Ждать вечно.       Ведь когда они, он, не получал того, что хотел, то желал ещё больше. И то томительное ожидание невозможного, сама мысль о том распаляла всё его существо. Хотелось биться, кричать — но то было бы лишь для вида.       Эмоциональная близость, глубина, лучше которой он не встретит никогда, та огромная поляна отличий и маленький цветок понимания, одно присутствие которого заставляло разгораться. Понимание пороков столь глубинных, которые он сам не стремился раскрывать. И то зернышко, что вводило в ступор одним своим существованием, и которое хотелось вскрыть со всей хирургической точность, не пропуская ни одной молекулы — и потому желал оставить его навсегда нераскрытым, тайным — за прозрачной шторкой. Чтобы эта тень всегда была на виду, но никогда не становилось ближе, а если и становилась — то тут же убегала, не давая себя рассмотреть, будто юная нимфа, дразнящая древнего бога.       Он открывает рот в попытке произнести хоть что-то, хотя все его онемевшие пальцы кричат о том, что это будет худшая ошибка в его жизни. Что это разрушит момент, разрушит эту связь — их пути отойдут, так никогда и не пересекаясь, но и не видя друг друга более; что это определит его, их судьбу! и так ничего и не произносит, ведь это делают за него. И все его тело корчится, дергается, шипит, а зубы впиваются в онемевшие губы. Ошибка, ошибка! Ты — чертов идиот! — как ты не понимаешь? Я бросил к твоим ногам чувство собственного достоинства, а ты — так и ничего!       Ты в сотню раз лучше меня, и сейчас ты рушишь, рушишь меня и себя самого в моих глазах!       — Ты будешь считать дни до нашей встречи?       И тут же на него накатывает усталость и пустота, а руки снова начинают болеть, и в этот раз чашка выскальзывает из его рук.       Он делается слишком сентиментальным — или же слишком боязливым.       — Возможно, это касается только тебя, — смеется он фальшиво, а после кусает онемевшие губы и с хихиканьем добавляет: — Я предпочёл бы, чтобы каждая клеточка моего тела всегда оставалась со мной. Даже после смерти, — зачем-то добавляет он, а затем отводит взгляд. Но ты! Что сделаешь ты, скажешь ты, произнесешь — как ты поймешь мои слова, сказанные от балды? Найдешь в них смысл, зернышко моей души, что всегда есть в каждой фразе человека, или пронесешь мимо себя, меня, словно Прометей — олимпийский огонь, забудешь в потоке наших эмоций, отдавая его другим людям, и лишь бы не мне?       Ты меня разочаровал! — хотелось кричать, но вот, он здесь, когда всё его естество содрогается от восторга, а плечи пылают. Кажется, что всё его тело не было способно держать себя более, когда он встретил его, а его — он. Когда стыд вновь разлился на душе, но уже из-за собственных мыслей. А тот все смотрел на него, будто размышлял, Как ты мог так обо мне подумать? а он сам лишь бы пожал плечами и пробормотал что-то о мирах и реальностях. Возможно, что-то даже о прошлом, ведь слова бы лились легко, а тот бы и не останавливал.       Ну что за насилие!       — Ты никогда так со мной не поступил? — теперь спрашивает он сам, и думает, что скорее всего, тот ответит что-то столь же глупое, нелогичное, но мелькающее в их мыслях, что-то, что отдалось бы в их магнитных полях и они бы оба поняли этот смысл, не проговаривая и ощутили ещё что-то более захватывающее, чем было до этого.       — Поступил.       Онемение не проходит, а лишь усиливается, а в висок словно прилетел кирпич. Ну как! Ну как можно так с ним поступать!       И разочарование, желчью разливающееся, проходит за секунду, когда он вскидывает взгляд на него, но находит лишь вновь возвращенные очки.       Дурак! — не сдержавшись, кричит он, и тут же понимает, что то было лишь в его голове, а в реальности же он тоже тянется к очкам.       Его чашка зависла в пустоте, другая же болталась в бесконечности с аккуратностью, ему самому не присущей, но живущей в мечтах в коробке, Что, если; чужой взгляд впивается в его собственную чашку, так же не отрываясь.       Ну что за комедия!