А рябина всё так же красна

Заснул я крепко, без снов, лишь голос слышал тот, что говорил так чувственно, проникая прям куда-то за пределы моего разума и понимания. Я ворочался в уютно заправленной постели, и лишь только-только понял, что это не кухонный диванчик, а моя комната немного посветлевшая. Помещение выглядело дружелюбней, но настроение по-прежнему было скверно. На голову словно опустился туман. Я ничего не осознавал, а наверняка должен был сделать какой-то важный вывод из красноречивого послания голоса. Не хочу об этом думать! Лучше буду лежать… Спустя некоторое неопределенное время (у меня всё ещё не было никакого временного ориентира) я проснулся от нового сна. Короткого и удивительного. Обычно мне сняться быстрые тревожные сны, с непонятной толкотнёй и погоней за неизвестным счастием, а здесь было нечто необычайно прекрасное. Я видел снежного ангела… Хоть и лица его было не видно от ослепительного света или же от слепящего снега (этого я не разобрал точно), но то, что это именно он, я бы не осмелился усомниться! Он протягивал ко мне свои ладони, которые я трогал и восхищался их восхитительной гладкостью, худощавостью и белизной. Было тихо, лишь его далёкая песнь слышалась где-то поодаль. Но уже не карательная, а успокоительная и умиротворённая. Она настолько поразила меня, что я хотел посмотреть в лицо поющему существу, но при всём желании не смог. Я лишь сидел у его ног и трогал кончиками пальцев его ладони. Хотелось их поцеловать, но это я посчитал самым грубым пороком по отношению к милостивому ангелу. Потерев глаза, я стал бесцельно лежать, обдумывая всё. Однако моя голова была против, при эдакой интересной мысли она начинала болеть и мучила меня тем, что даже и лежать я теперь не могу. Надо было встать. Надо было сделать задуманное мною вчера, тем более что все благоприятные знаки от голоса и ангела я получил. Это точно предзнаменование чего-то хорошего! Теперь я уверен. Ах, да… Я хотел помыться. Снова зачесалась кожа до невозможности, и чудятся уже всякие паразиты. Как будто в волосах роятся всякие жуки, а по телу ползают маленькие, едва уловимые точки. Понимаю, что именно кажется, а всё равно не по себе. Босые ноги мои соприкоснулись с прохладными досками пола. Какая-то смутная, но не лишённая уверенности, мысль охватила меня и гласила о том, что мне никогда не нравилось носить носок в доме, ведь ощущать пол и холодность его есть наиболее точных показатель, что я всё ещё жив. Странно, но почему-то я убеждён в этом внезапном высказывании. Ещё через время у меня прорезался нюх, который до сего не обращал на себя никакого внимания. Я учуял свою грязную одежду, стоило бы и её поменять. В шкафу в своей комнате я порылся достаточное время, чтобы устать от перебирания шмотья. Хотя я выражаюсь, пожалуй, излишне грубо. Это обычная одежда, необходимая человеку для прикрытия своего тела от посторонних глаз, да и от своих тоже. Несколько висящих на вешалках рубашек, не в самом отпаренном виде; старое пальтишко; много футболок в тёмных тонах, образующих на дне шкафа чёрное месиво, и парочка брюк, одни из которых имели небольшие пятна грязевых капель сзади. Я взял себе балахонистую чёрную футболку, пахнущую стиральным порошком, и те самые забрызганные штаны, а большее мне и не понадобится. Потрепав свои спутанные длинные волосы, я вышел в коридор, отныне без страха перед голосом, ведь предвкушение перемен, даже таких малых, подняло моё настроение. Стоял я перед чугунной ванной, в которую струился по-прежнему жёлтый тускловатый свет. Поздно вспомнил я, что вода из крана идёт студёная, непригодная для мытья, но по какой-то причине я таки назло включил кран. Полилась со звонким шумом горячая вода, стал виться кверху еле заметный пар. Я так и понял, почему это произошло, но списал всё на удачу или уж на милость голоса, в крайнем случае. Было у меня предположение, что именно он владеет этим домом, и всякие предметы здесь у него под властью. Я никак не хотел верить, что те две кружки с чаем на столе я просто напросто не заметил. Их точно там не было, ведь травянистый запах пара я учуял гораздо позднее, чем должен был. Это точно голос мириться предлагал! Нет никаких сомнений… Перед купанием я взял с собой засохший кусочек мыла, пыльную банку шампуня и пинцетик. Не знаю, на кой черт он мне понадобился, но я хочу, чтобы такая яркая гладкая вещь лежала рядом. Зеркало вновь стало мутным, а я с громким вздохом снова взял тряпку и протёр его от разводов, что сейчас показались больше матовым напылением. Однако, чувствуя свою обязанность по очистке зеркала, я наткнулся на необыкновенно удивительную находку! В отражении был другой человек. Мы безусловно похожи, но у того господина были весомые отличия. Это был хорошо одетый мужчина с вьющимися чёрными волосами и спокойным взглядом, который ничего толком не выражал. Его тусклые губы сжались в тонкую линию. Я бы подумал, что это теперь какая-то картина здесь висит вместо зеркала, если бы человек этот не моргал время от времени, продолжая смотреть прямо в мои изумлённые очи. Он не говорил, не удивлялся, не осуждал, не брезговал видеть меня. Просто смотрел и следил за моими движениями. Ну что ж… Поделать я с ним ничего не могу, да и не смущал он меня вовсе, поэтому я разделся и лёг в чугунный гроб. Не знаю, почему гроб. Просто форма у них схожа. Я долго лежал, изредка подливая горячую воду. Оказывается, я любитель вариться в кипятке, иначе я не могу объяснить такую внезапную страсть к высоким температурам. Так вот лежал я и смотрел наверх, на потолок с жёлтым светильником. Он был как слегка погасшее солнце, на которое не больно, но всё же приятно смотреть. Вода капала из крана, и мне очень захотелось спать. Я повернулся к зеркалу, чтобы возможно найти в нём интересного собеседника, но господин молчит и всё смотрит так невозмутимо. Внезапно какая-то обида пробрала меня. Если он может моргать и смотреть на меня, то, стало быть, он вполне себе живой. Так почему он ничего не рассказывает мне, ничего не говорит даже своим лицом? Зачем он тогда вообще здесь нужен? Чтобы докучать меня назойливыми бликами? Вот наглец! Я хочу его как следует проучить. Как возьму сейчас пинцет и сделаю что-нибудь непредсказуемое. Вот пришла мне резко мысль, чтоб начать щипать свои лобковые волосы прямо на глазах этого педанта. Один, другой, пятый, двенадцатый… Покалывания интересны. Пятнадцать, семнадцать, двадцать один, а господин продолжает смотреть. «Абсолютное ничего от него получишь! Ну и пёс с ним… Я больше не буду на него смотреть, пусть хоть глаза у этого джентльмена лопнут» — вот так я сказал себе, продолжая дёргать волосы. Со злостью и усталостью я закончил купание. На самом-то деле, как бы я не расстроился из-за странного отражения в мутном зеркале, я действительно почувствовал облегчение. Вдруг мерзкая мысль пришла мне в голову и звучала она звонко: «Ты отмылся от могильной грязи, где гнил твой разум». Меня аж перекосило! Вроде бы голос мой, вовсе не тот, что у моего нового «сожителя голоса», а говорит такую дрянь. Наверное, в этом мы схожи как ни в чём остальном. Когда я наконец вышел с ванны, свежий воздух коридора обдул меня. Это восхитительное чувство! Я поймал себя на сей раз на приятной мысль или даже очередном факте о моей секретной личности: я обожаю даже самое малейшее дуновение ветра. Ветер — такое удивительное явление… Даже одно его присутствие запускает во мне процесс бесконечных мечтаний. Он для меня некий мифический персонаж… Свободный, вседоступный, когда игривый мальчишка, когда спокойный наставник, а когда призрачная мать, что шепчет где-то за окном свою протяжную песнь о плохой погоде и уюте дома. Подумав и вообразив хорошенько последнее сравнение, я вновь чертовски захотел спать, чтоб ощутить успокоение от колыбельной и тепло кровати. Я пришёл в комнату, всю ту же комнату. Мою… Худо обставленную, скучную, но мою. Она мне всего родней, но в то же время ранит своим… одиночеством? Даже предметы будто не ладят друг с другом и стоят по разным углам порознь. На полу лишь ягоды рябины впускают в убранство чуточку цветов. Рябина. Рябина яркая, красивая и ни в коем случае не одинокая. Множество ягодок-подружек висят в гроздьях и горят всем теплом летнего и осеннего солнца. Даже холодной зимой не утишает их жар. Жаль, что я не такой. Я сломлен зимним ужасом и одичалой комнатой. О, Боже, Рябина, рябина! Я всё продолжаю думать о ней. Она прекрасна со всех сторон. Такое восхищение нахлынуло на меня. Я не питал таких сильных эмоций за всё то время, пока находился здесь. Голос тоже говорил что-то про рябину, но он просто смеялся надо мной. Говорил со злобной насмешливой ухмылкой! Я оскорблён… Тот, кто хочет делить со мной пыльные покои, потешился над объектом моего воздыхания. Он не любит рябину, потому что так же силён и смел, чтобы противостоять даже ужасающей зиме, а мне лишь остаётся молиться своему «богу», чтобы он дал мне сил прожить дальше. Голосу смешно, ведь я жалок и ничего не планирую менять. Наверное, я достоин насмешек и самых грубых оскорблений. «Пусть ударит меня! Пусть втопчет меня в землю, мне от этого и приятнее будет, что стану я в земле лежать! Всяко ближе к корням рябины. Моя рябина! Я чём я провинился, что больше не чувствую я сил от тебя? И ты от меня отвернула свой пламенный лик. Как я ничтожен! Как я грязён! Рябина словно пропиталась моим ядом и теперь горит так тускло, так уныло, что похоронить себя живьём мне будет достойным наказанием! Я сделал плохо! Но ладно если бы только для себя. Мне наплевать на это тело, на которое без слёз жалости не взглянешь. Я пуст, во мне таится лишь одно, хочу я быть послушником рябины, служить ей всем, что только есть в моей душе, и сквозь века за веру и за правду получить награду ценой в жизнь мира целого. Я получу избавленье, получу великое блаженство и покой. Я стану слабеньким потоком в силе ветра и буду обдувать живых и праздных, больных и старых, ужасных и убогих. Вот роль для меня! Но не хочу я в гроб, но надо, ведь жизнь невыносима для меня без милости, без чар моего «бога». Я лишь одно хочу! Снять гной и воспаление и принести упокоение своим костям, что существуют уж очень-очень долго. Чтоб всё кончилось сейчас…» Мои руки начали трястись, и впервые я ощутил эмоцию яснее дня: то были слёзы. Я стал собирать рассыпавшиеся ягоды, собирал, покуда хватало у меня рук, чтоб все их удержать. Больше я не соображал ясно, ведь стал сыпать охапки гроздей на чистую постель. Я похороню себя в рябине! Я не могу желать ничего больше, чем просто упокоиться в «боге»!