А рябина всё так же красна

Я проснулся по-прежнему в своей комнате. Теперь уж я смело говорю «своей», ведь пробуждался здесь уж не первый и не пятый раз. Серый свет заложенного неба, что роняло комья снега, продолжал струиться ко мне. Я совсем привык к нему. Он уютный, хоть и не греет, прямо как лампочка в холодильнике. Но признаюсь, просыпаться и что-либо видеть вовсе не хотелось. Я в ступоре, а встречаться с гением более не имел абсолютно никакого желания и сил. Мне показалось, что с той встречи он вытянул из меня все соки и хоть какие-либо стремления. Дом скоро сложится как лист картона, но голосу видимо оно и надо. Скорее всего, он примет смерть от холода и онемения рассудка, что мучил его так долго. Я долго размышлял сквозь слипшиеся, словно от гноя, веки о его словах, которые тот ронял в разные душевные настроения. То чувствовал превосходство, то безумно злился, то угасал и падал навзничь на постель кислую от пота. И как говорить с таким человеком? Не хочу думать о нём. Он ударил меня и обвинил в ужасном заточении его в пыльном бараке. Мне стало обидно, даже точно не зная, мой ли это дом. Наверное, ни один хозяин никогда бы не захотел услышать это в сторону своего самого безопасного укрытия. А если и дом, и вина мои? Мой холод, моя жестокость и безразличие к страданию гения… Безразличие к самой жизни. К ногам подбирался холод и кусал меня за пальцы. Носки и одеяло уже не спасали, и я чувствовал, как дом рассыпается по кирпичикам. Чувствовал каждую щелку, а между ними свежий божественный снег. Слышал завывающий ветер, а сквозь него песнь. Тихую такую, родную… То снежный ангел поёт, но очень далеко и меланхолично. Я опять заснул под его колыбельную. Гений никогда не поймёт моего спокойствия и очарования по отношению к «мучителю». Снов мне теперь не снится. Забыться я не могу полноценно. Просыпаюсь от холода. Мои кости перестают меня греть. Нужно что-то сделать. Нужно помолиться снежному ангелу. Он не пришёл. Лишь поёт за окном, но уже чуточку ближе. Гений молчит. Всё молчит мёртвым сном. Из угла комнаты я стал видеть небо по-настоящему. Видимо крышу смело, а кирпичи угла стали так уязвимы, что настойчивый ветер решил смести их в бесплодную пустыню. Что ж, счастливой им дороги. Они не чувствуют холода. На стол намело немножко снега, а я больше не чувствую ног. Надо убираться в другую комнату и желательно в ту, что не видит неба и не имеет окна. Я сразу же вспомнил про ванную, где течёт из крана теплая вода. Ничего не остаётся делать. Я встаю и иду на одеревеневших ногах. Коридор пустынен, по краям собрались колтуны пыли. Впервые мне стало забавно, ведь я сравнил их с курчавыми сенными растениями из пустыни, что катятся на своих боках вдогонку за ветром. Моя догадка не оправдалась. Из крана льётся студёная вода и морозит мои тонкие кости руки. Несмотря на этот крайне печальный факт, я остался там, за закрытой дверью, чтобы прилечь на ковёр и в очередной раз заснуть. Почему-то энергии хватало лишь на ужасно малые дистанции и скудные мысли. Не могу думать. Не могу остановить метель. Могу лишь помолиться в пустыню. Когда проснулся, понял, что гений подозрительно долго молчит. Я не слышу его ни за соседней дверью, ни в своём рассудке. Может он замёрз насмерть, и более изменить ничего не получится? Полежав под жёлтым тусклым светом, как под солнышком, я наткнулся на одну мысль, которая заставила мои веки разлепиться. Гений нужен мне как никогда ранее, ведь только вместе мы сможем решить проблему холода и ужасной бесконечной метели. Если он умрёт, то это придётся сделать и мне, долго-долго находясь в состоянии полуживого замороженного эмбриона. Голос также чувствует холод, можно даже сказать, более чувствительно, нежели я, поэтому я бросил его во второй раз. О, прошу простить меня за мою слепоту! Я стучал ему в дверь, потому как она была заперта и более не поддавалась моей хватке. Сначала я подумал, что замок заледенел, но это снова оказалось ложью. Он заперся и не хотел видеть предателя в своей скудной комнатушке. Но как он не слышит, что я одумался? Я помогу, я сделаю всё, что только поможет нам! Я больше не позволю умереть нам и прятаться по углам в грязном белье. Холод уже дышит в спину, а всё из-за моей безответственности. Позволь же мне открыть дверь! Дверь по-прежнему закрыта, а за ней лишь вой ветра, да такой, будто там поёт хор. Теперь я сплю в ванной на ковре и чувствую себя как в бункере, наивно полагая, что холод сюда не доберётся. Но всё это детский лепет! Он разрушит всё, погружая меня в снежную тюрьму, заметая глаза, уши и рот. Я скован страхом, но как говорил снежный ангел, он заставил меня пойти на одну крайность. Я вернулся в свою комнату, у которой отсутствовала одна стена. Вдоль стен, а также моя кровать и пол с засохшими и потускневшими ягодами рябины обложило снегом. У меня проснулось любопытство, пройти к краю и поглядеть бездне в лицо, но я решил, что попросту не дойду и увязну в снеге, который почему-то показался мне липким. Идея моя заключалась в том, чтобы написать гению письмо и просунуть его в щели под дверью, моля всех, кто только слышит меня здесь, чтобы он поднял и раскрыл его раньше, чем я сквозь дырки в своём черепе запою песнь в честь ледяной пустыни. Непростая задача, но я с ней справился. Давно ничего не писал, но большего труда мне стоило найти пишущую ручку. Когда все мои дела были сделаны, я затворил дверь в свою «поверженную» комнату и сунул письмо, словно в почтовый ящик, ожидая ответа. Я, как остолбенелый от предвкушения, стоял и ждал хоть малейшего звука, но гений не сдвинулся с места. Письмо продолжало лежать без внимания, а я отправился спать, ведь ноги меня уже не держали. Дверь в ванную и дверь к гению были друг напротив друга. Мне не нужно было вставать, чтобы услыхать какие-то звуки. Но сердце моё сжималось от томления и безмолвности окружения. Лишь колыбельная, лишь снег и уверенные шаги мучительной смерти в мою сторону. Когда же во мне развилась паника, я решил попробовать выбить дверь с петель, но лишь один удар я пережил, чтобы самому сломаться и упасть. Нет сил. Нет голоса. Нет спасения. Мне надоело лежать на ковре и смотреть на жёлтую лампочку, воображая себя в теплом солнечном деньке. Но что мне оставалось делать? Сил и сообразительности у меня не хватало, чтобы придумать способ устранить преграду, а крики кажется, ещё сильнее провоцируют приближение холода. Вьюга будто бы сильнее смеётся от такой низости и желает твоей смерти только сильнее, чтобы ты отныне подпевал вместе с ней. Наверное, поздно метаться и что-то предпринимать. Я опоздал, и гений не дождался моего озарения. Всех похоронила зима. Безысходность, кажется, сейчас действовала не во всю силу, ведь я находился в полудрёме. Спал и думал остатками разума. А ведь раньше я думал, что это скверный сон или видение… Наивный обыватель. Теперь мне придётся умереть во второй раз, но уже с большими муками и терзаниями. Хотя я лукавлю. Я не сильно терзался… Мои эмоции притупились и я осознавал, что я заслуживаю этого. Мозг, как и тело, охладели и я больше не чувствовал себя жалко перед гением. Я растерял человеческую жалость хотя бы к себе, растерял упование на снежного ангела. Никого здесь и не было всё это время кроме меня. Мне просто хотелось верить, что кто-то придёт и снисходительно поможет мне изменить это пространство. Может, я даже винил себя за глупый поступок, что вылилось в противный голос «совести»? Но ведь и разницы теперь уж никакой. Зима будет вечной, а я умру во второй, пятый и десятый раз. Я спал и продолжал мыслить одновременно. Мне вовсе не хотелось спать, просто нужно было стать послушным и смириться со своей участью, чтобы больше не чувствовать себя виноватым или недостаточно сообразительным. Здесь нет человека, значит и человеческих качеств тоже. На кой чёрт мне продолжать претворяться? Мне не жалко гения, которого я терзал, мне не жаль себя, мне не жаль снежного ангела, запертого в пустыне. На кухне, прямо через стенку, я услышал, как кто-то ступает по полу своими босыми ногами. Это был некто, кто деловито ходил и насвистывал песнь. Песенка обладала простым мотивом, но почему-то сразу же заставила меня подняться и навострить слух. Пока я слушал песенку, заметил, что ветер, порождавший хор заупокойной мессы, стих. Стало так тихо, что только песнь звучала, словно дополнялась эхом или длинной трубой. Я встал с ковра и отправился прямо на звук, больше не опасаясь никого и ничего. Этот дом всё то время был моим угодьем, и я, как хозяин, разрушусь вместе с этим пристанищем. Я стоял в проёме. Ноги мои стали сильнее, я не покачивался, просто стоял на своих ступнях и наблюдал. На стуле сидел, подогнув под себя ноги, тощий мальчишка с кульком конфет в руках. Он ел их одну за другой, тихонько напевая ту самую песню. Его растрёпанная голова совсем не смотрела в мою сторону, но я знал, он так же наблюдает за мной. Затем мой гость повернулся и с широкой нахальной улыбкой спросил: — Почему же ты не войдёшь в соседнюю комнату? Я нахмурился, волна раздражения к этому созданию нахлынула меня, но мне удалось совладать с собой. Непонятный трепет не дал мне совершить грубость, поэтому я оставался безучастным. — Дверь заперта. Гения больше нет. Мальчишка округлил глаза от удивления, но продолжал улыбаться, задавая саркастичные для него вопросы: — Кто такой гений? Разве ты не живёшь один? Впрочем, неважно. Ты хозяин этого дома, так почему ты не в силах открыть собственную дверь? Разве такое бывает, что создатель не властвует над своими созданиями? — Создатель всегда покидает своих созданий и ему безразлична их судьба. Мальчик перестал хрустеть леденцами, а взгляд его на какое-то время отяжелел. От этого мне стало не по себе, и я уже стал жалеть, что сказал эти слова, но тут мой гость снова заулыбался и рассмеялся. — Не будь таким пессимистичным, это вредно для рассудка. Так уж и быть! Я помогу тебе с этой треклятой дверью. С этими словами маленькая фигура соскочила со стула и на тонких ногах деловито отправилась по коридору прямо к двери в комнату гения. Когда мальчик прошёл совсем близко со мной я уловил странный запах. Нечто среднее между металлическим запахом крови или ржавчины и неприторной сладостью. Этот запах, кажется, впервые за долгое время обострил мой нюх. Может у меня насморк? Вскоре мой гость оказался прямо перед препятствием, и как ни в чём не бывало он просто схватился за ручку, и дверь с жалобным поскрипыванием поддалась ему. В этот момент я почувствовал себя ужасно глупым. Если всё так просто, почему я не справился с таким простейшим заданием? Неужели я настолько ослаб? Тем временем мальчик скользнул в комнату, осматривая её с детским любопытством. — Фу, ну и вонища здесь! Тут что, разлагался кто-то? — мальчишка посмотрел на меня так, словно это я стоял за ужасным запахом в комнате, хотя я и представить себе не мог, что здесь делал гений и чем вообще пахло. Я не чувствовал смрад, мне просто показалось что в комнате на удивление душно. Никакого снега и мороза вокруг. Я побрезговал садиться на диван с накиданными грязными вещами, поэтому присел в центр комнаты, на небольшой ковёр, на котором виднелось несколько пятен. Мальчик последовал моему примеру и сел рядом. Хоть я и смотрел в пол, делая вид, что изучаю узор, я чувствовал боковым зрением, мой странный приятель бестактно смотрит прямо на меня. Мне стало жутко, он просто улыбался, а его тело выглядело ужасно немощным, но всё равно он внушал мне дрожь и какое-то немое чувство возвышенности. Чтобы перебить нарастающую неловкость, я повернулся и тоже стал пялиться на него. Разглядел мешковатую футболку с изображением солнца, синяки на коленях, нестриженные ногти и мерзкий крестик на его шее. В нём не было ничего прям мерзкого, просто он был не как у остальных верующих. Он был похож на крест, что возвышается на куполе церкви или на могиле покойника. Было ли это странным? Наверное, да, я ни разу не видел такого на людях. На уши стала давить тишина. Только сейчас я заметил, что не было абсолютно никаких звуков. Ни ветра, ни хора, ни песни снежного ангела, ни даже звуков дыхания. Хотя имел ли я право удивляться здесь чему-нибудь. А неловкость тем временем стала невыносимой, поэтому я нервно усмехнулся и решил заговорить: — Тут совсем ничего нет. Зачем мы тогда пришли сюда? Мальчик поднялся и стал ходить по комнате кругами, явно чего-то ожидая от меня. Я ничуть не смутился, наоборот, мне захотелось рассказать ему обо всём, пока мой слушатель скрестил руки за спиной. — Однажды мне приснился сон, что я смогу выбраться из вечной зимы. Что рябина будет краснеть вечно и радовать мой глаз, но для этого мне нужен был гений. Мне нужно было прекратить его страдания, сделать его счастливым, чтобы мы вместе выбрались из этого карточного дома, но видимо я не справился. Здесь никого нет, и теперь я замёрзну насмерть. Мальчик удивлённо повернулся. — О каком ещё гении ты постоянно говоришь? Кто это? Я встал в ступор, но всё равно, с дрожащим голосом принялся объяснять: — Гений — это несчастный человек, что жил в этой комнате. Он обвинил меня в ужасном поступке, сказал, что я запер его здесь и подвергал холодной смерти. Он ненавидел меня, но мне нисколечко не обидно. Я думаю, что теперь я заслуживаю того же самого, что и этот человек. Умереть в одиночестве и безумии наедине с раздражающим мальчишкой, который специально приходит сюда. Его глаза заблестели, и он вновь заулыбался, противно и тихо хихикая. — О, какая честь, что я попал в эту историю! Вот только ты не понимаешь одного. Гения никогда не существовало. Ни здесь, ни за пределами дома, ни где бы то ещё. Ты просто общался сам с собой, как бы смешно это ни звучало. Нельзя было сказать, какое замешательство я почувствовал. Замешательство, разочарование в объективности своего сознания, злость… Было чувство, будто я перестал осознавать что-либо. Даже земля, снег и этот ковёр теперь ускользали от моего взора и оценки. Была ли зима, был ли холод, была ли смерть? — А снежный ангел? Его тоже не существует, как и всё остальное здесь? Что вообще тогда существует? — Расскажи-ка мне всю историю сначала и начни с того, кто ты такой. Я закрыл глаза, его вопросы казались пыткой. Ничего вокруг не было, ничего не имело смысла, то, за что я цеплялся, уповая на спасение, не было. Не было угрозы, не было спасения. Я ничего не видел, кроме фигуры мальчика. Ничего не слышал, кроме собственного голоса. Теперь осталось просто говорить. — У меня нет имени. Я жил в этом доме в одиночку, но у меня была рябина. По-настоящему прекрасная рябина. Я ухаживал за ней и лелеял её красные ягодки, в которых была заточена, как мне казалось, сама жизнь. Я искренне верил и ждал, пока она наполнит меня всеми тайнами и красотой природы, пока её листья и красные плоды не стали источать яд. Их краснота казалась воспалением, голодным пламенем, что пожирало мою душу. Я не выдержал этой муки и уничтожил её. А потом и себя. Мне больше незачем продолжать своё существование. Моя жизнь держалась на вере в прекрасное, но прекрасного не стало. Что же мне надо было делать? Гость присел на диван. Он больше не смеялся и не улыбался с ехидством. Его небольшая улыбка была наполнена снисходительностью и чем-то тёплым. — Мне это очень знакомо. По своей глупости ты уничтожил то, чего не смог понять. Рябина не стала ядовитой, она одарила тебя тем, чего ты так хотел, но после этого она стала уродлива. Она наделила тебя проклятием, и теперь её красота и тайны природы стали никчёмны по сравнению с муками от осознания. Ты получил, что хотел, а сейчас мучаешься от нелепости и собственных человеческих проблем. Я знаю, о чём ты думал. Эти мысли делают тебя плохим человеком, и ты сам это понимаешь, но ты уже сполна расплатился за скверные думы. Ко мне это не имеет никакого отношения. — Я жалею, что уничтожил рябину, но я хочу вернуть её, даже ту, что наполнилась ядом. — Я тоже жалею о своём грехе, но для меня всё кончено. Однако я могу помочь тебе. Я сделаю рябину вечно красной. Чтобы всё могущество бытия снова воплотилось в красном плоде. Я достиг такого расстройства души, что готов был на всё. Больше ничего не имело значения. — Что мне нужно для этого сделать? Мальчик встал и подошёл ко мне, протягивая свою маленькую ручку ко мне. В руке была зажигалка. — Тебе нужно уничтожить то, что тебя держит. Разрушить остатки своего человеческого существования, тогда твой разум станет свободным для рябины. Он вложил тяжёлую зажигалку в мою ладонь и стал направляться к выходу, вновь напевая песню. Я смотрел ему вслед, как зачарованный. Мне захотелось удержать его, поговорить с ним ещё, но я смог выдавить только этот простейший вопрос, вызванный моим любопытством. — Подожди, постой! Скажи мне ещё что-нибудь. Скажи, как тебя зовут? Мой таинственный гость обернулся и озарил меня такой ласковой улыбкой, что теперь я точно убедился в том, что буду внимать его словам. — Меня зовут Мимер, но ты уже придумал мне замечательное прозвище. С этими словами он вышел из комнаты, не запирая за собой двери. А после звуки его шагов растворились с эхом. Стало тихо, но ветер не вернулся со своей песней. Я поднялся и просто озирался по сторонам. Стало так пусто. Все эти вещи были не более чем обычным хламом. Они больше никак не относились ко мне, они больше ничего не стоили. Так почему я не мог избавиться от них? У меня было чёткое намеренье наконец покончить с этим отвратительным местом, но перед этим мне захотелось проверить «мою» комнату. Неужели весь снег, отсутствие стены и колючий холод мне просто привиделись? Когда я отворил скрипучую дверь, то обнаружил частичную правду всему этому. Стену правда проел сильный ветер. Снег лежал на полу и других поверхностях, покрывая также и ссохшиеся гроздья рябины. Теперь уж я решил пройтись по этому снегу и посмотреть за пределы своего тесного дома. Я стоял на снегу ногами, облаченными в носки, но при этом совершенно не чувствовал холода. Снегопад кончился, но непроглядное белое пространство без единой тёмной зазубринки всё-таки осталось. Я не рискнул ступить туда. Собственно, в этой комнате я нашёл то, ради чего приходил. Я смёл всю бумагу и сделал из неё большую гору в бывшем пристанище гения. Гений… Я до сих пор чувствую небольшую меланхолию от этого имени. Будто я начинаю забывать самого близкого друга, обрекая того затеряться навсегда. Мне очень хотелось верить, что никогда не бывало столь несчастного человека, которого я когда-либо обрекал на мучения. Гения, голоса, никого из них не бывало. А если и бывало, то они явно находятся где-то, где зима их больше не терзает. Моя рябина будет ждать меня. Я уже практически ощущаю её присутствие и её ласковые слова-успокоения. Я предвкушаю нашу встречу и уже виню себя за варварский поступок. Я уничтожил то, чем жил многие годы, по глупой причине. Красный плод одарил меня чем-то великим, и теперь я не совершу ошибки. Моя душа больше не наполнится унынием и гнётом низменных вещей. Я стану свободным, когда от хибары останется пепелище. Я разжёг воняющие пылью бумаги. Куча воспламенилась, и меня обдало долгожданным жаром. Огонь был приятным на ощупь и грел мою продрогшую плоть. Следом за бумагами загорелись вещи на диване, и вскоре языки пламени охватили всё, жадно и весело потрескивая. Впервые за долгое время я почувствовал ничем не замутнённый восторг. Было тепло и ярко, комната наполнялась светом, как ёлка на детском празднике. Тут и там показывались огоньки, а дым кружился и танцевал под потолком. Я даже ни на секунду не додумался покинуть бывшую комнату гения. Я хотел раствориться в этом праздничном веселье. Затем меня практически полностью окутал огонь, и я подумал, что нахожусь внутри большой ягоды. Прощай дрянной дом! Прощай скверная жизнь! Прощай всё! Существование слишком долго терзало меня. Земля держала меня за ноги, пыталась похоронить в себе. Я скоро окажусь там, где нет земли, где нет ничего кроме моей рябины. Где я буду счастлив. «И гроб горел, яд уносился с дымом в небо. Жизнь человеческая так хрупка и тем она прекрасна. Ты разбился об своё сознанье, но красный плод тебя починит. Ты станешь снова мыслить, но только без преград и человеческой морали. Теперь не существует их. Есть только символ познанья, мой символ, что я даровал тебе. И красный плод моя работа, которую ты рассмотрел и подошёл со всей душой. Я это оценил, а потому дарую тебе место среди своей пустыни. Ты волен делать, что захочешь. Ты можешь у рябины жить, что в огне стоит. И красный плод объятый пламенем расскажет тебе всё. А хочешь и со мной пойдёшь, если меня ты по душе находишь. Теперь на шее у тебя крест висит, как у меня. И это вновь моя работа. Пройдут века, а дальше сам гадай: я дал тебе спасенье или проклял дважды. Твой покровитель — Астарот» По пустыне бродит сильный ветер. Я чувствую между пальцами горячий песок, но мне нисколько не жарко. Приятный ветер обдувает меня со всех сторон, я будто растворяюсь в нём. Вокруг оранжевые горы с сыпучей гладью, а посредине стоит рябина вся в огне. Её плоды, налитые краской гроздья, свисают и клонятся ко мне. Под деревом сидит тот мальчишка с прикрытыми глазами и дремлет. Вскоре он вскакивает и улыбается мне. — Теперь ты будешь здесь, свободный словно ветер. А мне пора. Я снова отправляюсь в путь. Мимер поднялся. Он шёл медленно и уверенно. Его босые ноги оставляли следы на песке, и только сейчас я заметил стекающую густой струёй кровь. Она капала на раскалённый песок. Но мальчик ничего не сказал, лишь повернулся, чтобы помахать мне рукой: — Люди не достойны божественного знания.