он не придёт

«У него всегда были огромные тёмные мешки под глазами, а сам он ходил как мертвец из тех самых фильмов ужасов, показываемых по телевизору поздно ночью. У него не было стиля в одежде, всегда ходил в одном и том же. Да и всё равно мне было тогда, чего уж таить. Меня не волновало как он выглядит, с кем общается, как себя чувствует. Может только при встречи у меня дома, да так, для формальности. Да и редко он тогда у меня бывал, мама не разрешала. Вдруг, увидит не забытые ей следы обуви Никиты, так раз, мне и прилетит за такое. А его мама добрая: супом накормит, спать уложит, и я думаю, если попросить, даже сказку на ночь прочитает. Он её ненавидит, сторонится всегда, стесняется. А она мне чуть ли не родной стала, что ли. Никиту я не понимал от слова совсем в то время, а вот он меня всегда понимал. Один взгляд и он протягивает свою недопитую бутылку воды, когда сам очень пить хотел. И даже горлышко от меня не протирал, сразу так пил, без отвращения. Один взгляд и он вставал с нагретого им же места в маршрутке, когда я уставал стоять, держась на поручни. Мы всегда так менялись, когда нужно было уехать из академгородка куда-то подальше. Он любил чёрный чай с сахаром, да так, что три ложки с горкой получалось. Отпив чуть-чуть он забывал о нём вовсе, ожидая момента, когда захочется снова сделать глоток сладкого напитка, разогревая остывшую кружку в микроволновке. С ним было весело, правда, очень весело. Хоть шутить у него так себе получалось. Раз, упадёт около лестницы у дома, и сразу ко мне бежит рассказать. Два, пробки вырубило, так он и звонит мне, ведь страшно одному в тёмной квартире быть. Три, мама снова ночью работает, так тут же зовёт переночевать. Я не придавал этому значение, простое наблюдение со стороны. Меня недолюбливали учителя, да и учёбой я не горел. А Никита был тихим, спросишь какого-нибудь учителя о нём — задумаются, даже не сразу вспомнят. Он ненавидел математику, пытался понять её у меня дома, ведь, как оказалось, мой учебник был намного проще, чем его, хоть и я учился на класс выше. Я сам математику не понимал, оправдывая себя тем, что с рождения гуманитарий. И даже то, что я мог отдать этот учебник до конца года, когда его нужно сдавать в библиотеку, он наотрез отказывался. Моей маме он не нравился, но лишь с грустью она вздыхала около меня, понимая, что это мой единственный друг, который у меня остался. С того момента Никита стал появляться у меня дома чаще. И разговоры стали откровенней. И я стал его понимать. Он ненавидел своих одноклассников, своих соседей, своих родителей. Он открывался мне слишком быстро, будто я его вторая личность, от которой ничего не скроется. Я слушал, иногда кивая головой говорил, что все они достойны смерти, хоть до них мне не было дела. Он слегка улыбался, пряча глаза в колени. И в итоге, я стал открываться ему в ответ. Он так же кивал головой и поддерживал мои слова о скорой кончине этих «тварей» общества. Я грузил его своими проблемами и он носил это в мыслях долгие годы, а может он сразу об этом забыл и не вспомнил, я не знаю. Я лишь видел, как его глаза светились, когда принимал его таким, какой он есть. Но в ответ мои глаза также не светились, я знал, что он примет меня любым. Мы писали музыку, мне нравилось, как около окна, где дул ветер, Никита вставал с микрофоном и орал, как всех убивает. Он говорил, что это наше общее творчество, но то, что пел он, как мне казалось, было отражением его самого. Я был лишь ключом в плане музыки, а он — замком в плане текста. Я учил его играть на гитаре, он учил меня гроулить. Горжусь ли я этим умением до сих пор? Очень даже. Он ушёл после девятого класса, и тогда разговоры о ненависти стали ежедневной рутиной у меня в квартире. Он не мог дать сдачи или постоять за себя. Я тоже не мог. Он взял молоток, я сказал «не боишься её прикончить?», он попытался, не получилось. В тот же вечер жертва написала на форум Академгородка о нападении. Я пытался понять, больно ли ей было, со мной она больше общаться не хотела. Мы снова вышли вечером на охоту, он попытался, у него получилось. Я помню, как он трясясь сжимал свои руки, пустым взглядом смотрел издалека на труп мальчишки. Он схватился за мою куртку и стал реветь, и тогда я в-первый раз его обнял. Так, по-дружески. И с каждой смертью нового человека он всё так же хватался за изношенную тёплую ткань и всхлипывал. Долго всхлипывал и обнимал. Я обнимал в ответ. Всё так же безжалостно смотря на окровавленный труп «отброса». Мы точно такие же. Такие же мёртвые в этой Иркутской метели, где снег сыпался в ботинки. Где морозило даже под одеялом. Где морозило даже в объятиях. У него будто началась паранойя, боялся любого шороха. Даже говорил, что ночью за ним следят, заснуть ему не получалось. Как-то раз позвонил мне и начал шептать что-то. Как оказалось, мать начала догадываться. Я слышал, как по ту сторону с треском рвалась ткань, скорее всего футболки или типа того. А может это был совершенно другой звук, я не помню. Он смотрел на меня, как я отгружаю наше видео с флешки на его же компьютер. Он видел, как я без стеснения отправлял его своему другу и исподлобья смотрел на его выражение лица. Оно было запуганным, но он не останавливал меня. Я слышал, как сильно бьётся его сердце, а пальцы постукивали что-то непонятное по спинке деревянного стула. В этот день мама Никиты положила мне домой какие-то пирожки, я не вспомню точно, но они были горячими, значит, в тот момент она была дома и в любой момент могла увидеть экран компьютера. Может этого Никита боялся? Даже моё сердце колотилось как бешеное около двери его квартиры, когда я переступил порог лестничной клетки. Тогда было холодно, полиэтиленовый пакет с едой быстро запотел, а меня до ужаса пекло. Я пришёл домой, положил эти пирожки на стол и повалился на кровать. Больше ничего не помню. На следующий день нас задержали. Я забыл флешку в компьютере Никиты. Прошло много лет с этого момента, но вспоминаю его до сих пор. В последний раз Никиту я видел в суде, где лишь несколько раз видел растерянность в глазах. Ту же, что и видел раньше. В нахождении флешки я его не обвинял, внутренне пытаясь тогда не зареветь. Я думал, что увидимся потом, когда он выйдет на свободу. Но первого декабря на новостном канале мне стало известно, что Лыткин не дожил до окончания своего срока. Я думал — убили, а нет, убился сам. Я считал, что Никита был этапом в моей жизни. Оставляя глубокие шрамы — он снова приходил во снах. Я думал, шрамы затянулись, пока они не начали кровоточить. Видел его, ещё не потрёпанного жизней, Никиту. Он улыбался и снова уходил. С первого декабря я не мог спать. Не мог есть. Я чувствовал его взгляд. Чувствовал, как его ресницы дрожали. Он больше не улыбался и в глаза мне не смотрел, а потом вовсе исчез. Моё сердце впервые дрогнуло не от страха, а от человека. От него. От принесённой ему боли. Если бы я знал, что та весна станет последней, когда мы были вместе — я бы не поверил. Я вообще больше себе не верю. И только сейчас я понял. Он ведь никогда не придёт.» Заключённый А. 1992 года рождения 16.12. покончил с собой, отбывая наказание в ИК-5 УФСИН России по Вологодской области. Рядом с телом лежал аккуратно сложенный листок, по версии свидетелей, заключённый А. оставил предсмертную записку. Оперативники не дают комментариев, по данному делу работает следствие.