Цукаты и рыба

      Было ощущение, что кто-то, живущий на облаках, огорчён и просит от поднебесных соседей сочувствия. Ну очень настойчиво просит: в воздухе вот уже два дня висела взвесь мелкого дождя, капая на нервы. Настроение, и без того тягучее, от такой погоды пухло, разжижалось и тянулось всё более вялым ожиданием.       До летних каникул оставалась неделя.       С того дня, как начался дождь, Тсуну терзало предчувствие нехорошего. Постоянно внутри что-то зудело, скреблось не то на сердце, не то с изнанки волос, требуя к себе внимания. Тсуну всегда раздражало это активное шевеление интуиции, но ничего сделать с этим было нельзя — только ждать, пока что-то наконец не случится.       Сегодня зудело особенно сильно, но девушка не могла понять, почему — ведь всё было как обычно: перемена, одноклассники растеклись по классу и лениво обсуждают последнюю серию «Детектива-вампира из дома напротив»; через приоткрытые окна тянется душное дыхание дождя. Гокудера под боком что-то энергично доказывает всем не-желающим, но Тсуна почти не прислушивается: она пытается нащупать то, о чём так настойчиво твердит предчувствие…              Негромкое жужжание класса вдруг разбивается, когда одна из девочек с высоким криком роняет свой сотовый; тот сухо стукается о парту, скользит и падает на пол, под шорох забавных брелоков; на экране остаётся гореть панель открытого сообщения.       — Ямамото-кун… говорят, он на крыше, — бледнея, поясняет девочка и бездумно указывает пальцем на телефон. — Кажется, он собирается спрыгнуть…              Вязкий воздух в классе начинает с трудом шевелиться. Кто-то обменивается бессмысленными вопросами, силясь разъяснить ситуацию, и высовывает любопытствующие физиономии в окна; кто-то торопится на крышу. Тсуна из последних. Она бежит, не оглядываясь. Гокудера что-то кричит ей вслед, хочет остановить, но она почти не слушает. Почему-то ей кажется, что очень важно быть сейчас там, наверху. Где прямо сейчас что-то произойдёт. Её увлекают за собой людские бурные вихри, которые становятся всё крупнее, плотнее и яростнее с каждым лестничным пролётом: у Ямамото много приятелей по всей школе, а новость о том, что он собирается падать, распространяется с быстротой шторма.       Они с Ямамото почти никогда не разговаривали. Даже Цукатоши, который пересекался с бейсболистом на любом спортивном мероприятии, за всё время обменялся с ним лишь десятком бледных реплик, инициированных самим Ямамото. Этого было ничтожно мало, чтобы составить какое-то мнение о человеке. Тсуна знала только то, что он популярный красавчик и периодически защищает честь класса в матчах, где чересчур много правил.              У выхода на крышу ужасная давка, а людей всё прибывает и прибывает. Здесь тесно и беспокойно, как будто на казни. Тсуна упрямо двигается дальше, буквально продавливая себя между чужими слишком эмоциональными локтями.              Она знала, что на неделе, то ли перед каникулами, то ли в самом их начале должна состояться игра — а пару дней назад Ямамото сильно повредил руку. Его поклонники в классе так энергично это обсуждали и выражали сочувствие, что не услышать было бы невозможно… Сейчас в толпе школьники с беспокойством спрашивали друг у друга: не стала ли травма тем, что заставило Такеши пойти на такое? Возможно ли! Ведь он ни разу не выглядел отчаявшимся, напротив, подшучивал над своим состоянием и общался со всеми, сохраняя свой привычный оптимизм!..       Она наконец смогла пробиться к передним рядам, откуда хоть что-то можно увидеть.       Ямамото стоял на самом краю крыши; очевидно, перелезть через настолько низкое ограждение даже с повреждённой рукой оказалось совсем не сложно. Между ним и толпой осталось внушительное свободное пространство, никто не спешил его сокращать и провоцировать подростка. Несколько учителей пытались найти слова, которые убедили бы Ямамото вернуться.       Тсуну вдруг крепко схватили за ладошку.       — Не глупи, — сказал Тоши. — Это не представление… Уйдём отсюда.       Он потянул её к себе, но Тсуна подалась назад, резко замотав головой.       — Мне нужно подойти ближе. Мне кажется, он точно упадёт, если я уйду.       Брат напряжённо поджал губы. Он бы тоже не хотел, чтобы их одноклассник вот так практически у них на глазах, — но что могла сделать Тсуна? Здесь для неё не место.              Вдруг и без того беспокойная толчея всколыхнулась ещё сильнее, кто-то истерически дернулся, кто-то толкнул Цукатоши; спазмическим движением толпы Тсуну оттеснило и выплюнуло вперёд, она поскользнулась на мокрой крыше — и вывалилась перед всеми в гордом одиночестве. Всплеск лужи и удивлённый возглас привлекли внимание Ямамото, он развернулся. Слишком резко для такого неустойчивого положения. Толпа шумно вздохнула и замерла.       — А, это ты, Савада, — спокойно кивнул Такеши.       Она спиной чувствовала, как брат проклинает её неуклюжесть, а потом со всех сторон посыпались негромкие наущения:       — Давай, девочка, потяни время, не дай ему спрыгнуть.       Делать нечего. Сглотнув, Тсуна на четвереньках стала медленно подбираться ближе к однокласснику.       — Да, это я. Привет… — она поняла, что выглядит неподходяще, и поскорее поднялась, тщетно оттирая вымокшие ноги. — Погодка шепчет последнее время, скажи? Самое время, чтобы пройтись…       Тсуна стала аккуратно двигаться в сторону Ямамото. Она попытается растянуть время так сильно, как только получится. Дойти до Ямамото шаг за шагом, уболтать, отвлечь, не дать ему спрыгнуть… Не провоцируя, мягко… Увлечь его в разговор.       По крайне мере, лицо Ямамото посветлело от интереса и — хотелось в это верить — от надежды на спасение и понимание. Это действительно может сработать.              Такеши был озадачен. Не в том смысле, как это бывает на уроках по математике; но ситуация стала какой-то нелепой, и это очень сбивало настрой.       Ямамото был не из тех, кто ищет общения — потому что оно само тянулось к нему. Он действительно не понимал, когда кто-нибудь жаловался, что не может с кем-либо подружиться: это же не стоит никаких усилий, всё происходит само собой. У Ямамото было именно так, ему оставалось только поддерживать то, с чем к нему обращались остальные.       Поэтому, даже когда близнецы Савады… приобрели определённую известность в школе, Ямамото остался с ними в отношениях вежливого безразличия. Ему и без них было чем заняться.       Хотя теперь у него было слишком мало информации, чтобы составить о Савадах какое-то мнение; он даже не мог сказать в точности: всегда эта Тсунаёши была такой странненькой? Кто в здравом уме будет стоять под дождём на школьной крыше, выжимать юбку себе в насквозь мокрые туфли и называть это приятной прогулкой, отплёвываясь от капель перед лицом потенциального самоубийцы?       Дурочка какая-то эта Тсунаёши. Такеши бы, может, даже посмеялся из вежливости, будь у него достаточно ясная голова для таких социальных манёвров.              Вообще-то он и не собирался прыгать и кончать свой земной путь… именно таким образом. Так что ни Савада, ни все остальные могли не утруждаться. Но какой-то дурак увидел Такеши на крыше и распространил эту сплетню, будто бы Ямамото собирается спрыгнуть.       Какая чушь. Шагнуть со школьной крыши это так скучно. Если бы Ямамото действительно собирался умереть, он бы выбрал что-нибудь поинтереснее. И поострее.       Он и спортом стал заниматься потому, что это давало ему необходимый адреналин, бодрящее чувство усталости — это живое противоречие, особенно необходимое после смерти мамы.       В тот год было действительно тяжело: Такеши чувствовал себя обездвиженным и опустошённым, будто заболоченный пруд; с каждым днём он тонул в собственных стоячих водах, где нет света, нет движения, и выхода тоже нет. Случайно он вдруг обнаружил, что боль и опасность подвижных игр смогли немного его всколыхнуть. Такеши попросил отца записать его в бейсбольную секцию для младшеклассников, вслед за кем-то из приятелей — к тому же ему понравилось, как он может держать такую тяжёлую биту, — и будто бы началось улучшение. Во всяком случае, отец после этого стал выглядеть лучше.       Но бейсбол оставался спортивной игрой, и риска в нём было недостаточно. Спасение нашлось в небольших контролируемых травмах: небольшой вывих руки перед ответственным матчем, риск быть отстранённым — и Такеши снова чувствовал движение жизни.       К сожалению, как пруд снова зарастает тиной и ряской, даже если его расчистить, так и Такеши после каждого такого обновления со временем возвращался к прежнему вялому неудовольствию. К тому же последнее время это происходило со всё меньшими интервалам.       В этот раз он переусердствовал с травмой: она оказалась слишком серьёзной, чтобы Ямамото допустили до матча, но при этом несильно взбодрила. Похоже, что его методы потеряли былую остроту. Притупились. Нужно было найти что-нибудь «освежающее», и Такеши решил попробовать кое-что действительно опасное — что будет острее, чем увидеть смерть так близко, балансируя на краю пропасти? Это казалось блестящей идеей, да и погода располагала: моросящий дождь застилал глаза, крыша была скользкая, и Ямамото приходилось изо всех сил сосредоточиться, чтобы удерживать равновесие.       Но он не почувствовал себя окрылённым. Опасная прогулка оказалась вовсе не такой весёлой, как предполагалось. Он вздохнул: в следующий раз придётся искать что-нибудь посильнее, чтобы пощекотать нервы.       А сейчас он вынужден перелезать через заграждение обратно, и выслушивать встревоженных учителей, и школьных друзей, и немного позже — беспокойные нравоучения отца… Лучше уж новый виток спойлеров «Детектива-вампира из дома напротив» от глупенькой одноклассницы (не покидало ощущение, что она же эти спойлеры и придумала). Та, оказывается, уже успела подойти так близко к нему, что рассеянно гладила ладошкой мокрые перила ограды.       — Не получилось, — вслух вздохнул Ямамото и развернулся, собираясь повторить свой прыжок через решётку.       Тсуна запнулась на полуслове, когда её вдруг перебили, и не сразу смогла вникнуть в происходящее. Но, кажется, одноклассник передумал умирать, и люди позади замерли в радостном ожидании, боясь спугнуть удачу; это была победа! Девушка нетерпеливо подалась вперёд, протягивая руку помощи.       И надо же было ненадёжному ограждению вдруг пошатнуться!.. Ровный прямоугольник решётки начал крениться с предсмертным стоном и заваливаться не в ту сторону, и Ямамото, который уже перенёс на эту конструкцию свой вес, с недоумением на лице заваливался с ней вместе. Рывок — Тсуна хватает одноклассника за здоровую руку, ещё сильнее налегая на дурацкую решётку; под общим весом та окончательно отрывается от полосы защитной ограды.       Жалостный скрип металла заглушают крики за спиной, а ещё полное ужаса: «Десятая!» Но Тсуна почти не слышит, сосредоточившись на одном: любой ценой оставаться на месте. Вцепиться в мокрый карниз, упереться коленом в сливной жёлоб, вжимаясь щекой в острый край крыши, не соскальзывая только из страха и упрямства, стараясь не дышать, чтобы не свалиться, и держать.       И держать.       И держать. Только бы им не упасть с Ямамото! Тсуна видела ужас на его бледном лице, пока не зажмурилась, чтобы ничто не отвлекало её от единственной задачи. Усилием воли она задавила рассеянные мысли о том, что теперь и вторая рука Ямамото приобретёт нездоровый вид: так сильно вцепилась Тсуна. Наверняка от пальцев останутся жуткие пятна…              Они не знали, как долго так провисели; отзвучал лязг от рухнувшей решётки, когда кто-то, бросившись к краю краши, начал тянуть их к себе. Множество рук схватили подростков и вскоре вытащили, отнесли как можно дальше от опасной грани.       Ямамото и Тсуну обступили настолько плотным кольцом, что нельзя было различить ничего, кроме обеспокоенных лиц. Все говорили одновременно, и от участливых жестов рябило в глазах; но постепенно над остальными чувствами всё больше преобладало облегчение.       Оно так же быстро сменилось, стоило Тоши прорваться в центр кольца и накинуться на неё с руганью.       — Дура! — встряхнул он сестру так, что у неё потемнело в глазах. — Мало тебе других психов, ты и сама убиться пытаешься? Точно дура!..       Это было самое понятное в его сбивчивых обвинениях, правда, Тсуна не особо прислушивалась: в ушах и без того звенело от пережитого и от суетливой заботы окруживших её незнакомых девочек.       Зато интуиция наконец успокоилась.       И ей хотя бы досталось куда меньше, чем Ямамото… Едва Гокудера удостоверился, что Десятая в порядке (очень условном и относительном, в его понимании, то есть вне прямой смертельной опасности), не считая ссадин и грязи, он тут же изменился в лице — молниеносно, будто переключили рычаг с дневной темы на стиль «жуткого дремучего леса, сулящего страшную смерть». Раскидав всех вокруг, он коршуном кинулся к Ямамото, потерянно сидящему на полу, схватил за грудки и дёрнул вверх так, что чуть не вырвал по куску ткани из рубашки. И плевать он хотел на то, что это может как-то повредить перевязанную руку.              — Я убью тебя, — прорычал Гокудера пугающе негромко. — Кретин! Из-за тебя Десятая едва не упала с крыши. Ты должен землю целовать под её ногами и до конца жизни вымаливать прощение за оказанную милость, надеясь, что это когда-нибудь окупится…       Он осёкся, потому что спортивный придурок вдруг ни с чего начал плакать — со спокойным лицом, и, кажется, он даже сам этому удивился. Это точно не были капли дождя, ведь тот уже кончился, и облака стали редеть, пропуская робкие солнечные ниточки, а слёзы просто лились по лицу и заканчиваться не собирались.              Ямамото оттёр их со щеки и в растерянности уставился на свои пальцы.       — Ты прав, — сказал он заторможенно. — Это я виноват. Я не хотел… Простите меня. Это… ха-ха, я сегодня что-то не в форме…       Он снова и снова просил прощения, говорил что-то ещё, пытался рассмеяться, как обычно, — но губы дрожали и не слушались, а слова становились всё неразборчивее из-за усиливающихся всхлипываний. И слёз меньше не становилось, как бы Ямамото ни пытался тереть глаза.       Дурацкие слёзы. Он и плакал-то в последний раз, наверное, ещё когда не умел читать кандзи. А теперь они не прекращаются.       Он не знает, что с этим делать. И слишком ошарашен, чтобы как-то внятно отреагировать и ответить этому… новенькому ученику… или кому-нибудь ещё…       Ему было страшно, когда они едва не упали; и стыдно, что он устроил такой переполох, который вовсе не планировал. Он испытывал раздражение из-за того, что теперь все на него так участливо смотрят. Он чувствовал вину, и облегчение, и это было нелепо, и непонятно, и…       Слишком много чувств разом, чтобы Такеши мог с ними справиться.       Как ни странно, ему было совсем не больно, когда они висели под крышей; но отчего-то это проняло Ямамото сильнее любого вывиха.       Ему точно не хотелось умирать по-настоящему.              Рыдания немного выбивались из ожидаемого сценария Гокудеры, это даже чуть охладило пламя его ярости. Не та реакция, для которой он настроился… Но, пораскинув умом, он нашёл логичное объяснение: в самом деле, этот спортивный придурок ослеплён милосердием Десятой, он морально раздавлен, настолько, что даже его худая желчная душонка дала течь и теперь очищается, прокаливаясь в огне Небесного пламени.       Да, Гокудера даже мог бы понять это ничтожество — ведь сам был таким, когда получил от Десятой её Дар в виде починенной рубашки и провёл ночь, переосмысливая свою жизнь… Он действительно мог бы понять, но не станет опускаться на уровень этого преступника.       Объяснив себе неожиданную реакцию, Гокудера кивнул сам себе, мысленно чуть перестроил план своей гневной речи и собрался продолжить…       Но тупые фанатики смазливого тупицы прервали его, набросившись с обвинениями, что это Гокудера, подумать только, довёл тупицу до слёз! Если бы Хаято не знал свою сестру, он бы даже удивился, откуда в девушках столько испепеляющей ярости.       Визгливые кобылы впились в него своими заточенными когтями и буквально оторвали от контуженого, оттеснив на несколько рядов в сторону. И тут же стали верещать вокруг этого плейбоя и обхаживать его, а тот всё пытался бормотать сквозь рыдания, какой он трус и нытик, и вовсе он не собирался прыгать, и как он сожалеет, что втянул в свои игрища Десятую.       Ну и редкостная же чепуха! Гокудера просто оказался не готов, что ему дадут отпор; но он уже понял свою оплошность и собрался с новыми силами влиться в это противостояние, и на этот раз с шумом и огоньком принести победу своему боссу, чтобы крашеные курицы и глупые петухи не смели поднять головы, а контуженый крепко пожалел, что доставил Десятой неудобство. Не на того вы скалитесь, малолетние идиоты…       Но Десятая негромко обратилась к нему:       — Не надо, — и на этом разговор был закончен.       В самом деле, Гокудере нетрудно отложить справедливое возмездие на время, пока необходимо обеспечить Десятой комфортный отдых.

***

      Реборн наблюдал за происходящим с ветки высокого дерева. Отсюда открывался отличный вид, а главное — было сухо. Хмыкнув, киллер пересадил трансформировавшегося хамелеона на плечо.       Пистолет ему уже не понадобится.       Однако интересно всё обернулось!              Он приметил Ямамото уже давно. Иначе не могло быть: если бы Реборн проглядел такого многообещающего хранителя с пламенем дождя, он бы сам себя себе заказал!       До сих пор он лишь взял мальчика себе на заметку и приглядывался; ни то, к кому из Савад приписать нового пламенника, ни способ его вербовки Реборн не продумал ещё до конца. Но сегодняшний инцидент оказался очень кстати. Приятно всё-таки, когда подобные рабочие мелочи делаются вместо тебя. Реборну оставался пустяк: задержать суматошного ураганника, чтобы он не путался под ногами. Небольшая штучка туманного производства — и дело в шляпе; некоторое время Гокудера попетлял по школе, оказавшись на крыше позже настолько, насколько и нужно.       Ещё кое-что было применено к мальчишке из дисциплинарного комитета с его миньонами, чтобы он не сорвал операцию (чутьё у этого Облака оказалось на зависть любой охотничьей собаке, если бы та вынюхивала неприятности), — но это такая мелочь, что даже не стоит упоминания.       Но до чего же любопытно! Ведь и глупая Тсуна справилась сама, без пуль и пинков… справилась, правда, кое-как, но что-то есть цепляющее в этом… сентиментальном методе. Если его немного подкорректировать, то Реборн его даже может одобрить.       Как же всё-таки интересно получилось. Пока будущий Дождь плачет, сегодняшнее небо проясняется.       Даже Реборн не может не оценить чувственность и символизм ситуации.       Мысленно он сделал пометку обдумать сентиментальный метод Тсуны по использованию воли, после чего перевёл наблюдение к центральному окну второго этажа: именно там находился «штаб Демонов Кёи», как его метко именовали все, кто не боялся произносить это вслух… шёпотом, вдали от школы и оглядываясь по сторонам. Вот и сейчас Хибари Кёя проводил очередное незапланированное заседание ДК. Там всегда обсуждались «важные вещи», независимо от незапланированности.              Никто из школьников Средней Намимори не знал, что их отправят на летние каникулы уже сегодня, на неделю пораньше: всем нужно было прийти в себя после такого нашумевшего инцидента. И, может быть, даже подлечиться. Не знали они, что у Дисциплинарного Комитета каникул не будет (снова). И только Реборну была теперь известна одна из причин очередной головной боли комитетовцев: их бессердечный глава вынес на обсуждение, помимо прочего, участившиеся выходки слишком шумных в последнее время Савад.       А с тем, что привлекло внимание Хибари, необходимо разобраться.