Часы посещения

      Сорок восемь…       Вроде бы столько дней промелькнуло калейдоскопом за окном со скучным пейзажем. Джи не уверен на все сто процентов, хоть и считал. Кто знает, с верного ли дня начат отсчёт? Сколько дней прошло просто в полном беспамятстве?       Каждое утро Джи начинается с врачебного обхода. Глупых вопросов о самочувствии, внимательных взглядов, раздражающей напускной заботы. Потом туалетные процедуры, прием медикаментов, завтрак… Жизнь похожа на день сурка. В окружающей действительности так мало смысла и осмысленности, что Джи хочется кричать. Но он, конечно же, этого не делает. Последствия буйного поведения ему совсем ни к чему.       Реальность из прошлого Джи будто остановилась снаружи, замерев и ожидая его возвращения. Он каждый день занимается бессмысленным рисованием каракуль цветными карандашами, складыванием паззлов, выслушиванием бреда от других бедолаг, застрявших в мятно-зеленых стенах обманчиво-уютной больницы. Настоящая жизнь Джи, по большей части, протекает нынче в его голове. Там кипят и бурлят сотни мыслей и теорий. Там он бесконечно перебирает кусочки воспоминаний, пытаясь разглядеть общую картинку, но раз за разом что-то упуская.       Джи кристально ясно лишь одно. В этой клинике с мятными стенами и улыбчивым персоналом ему не место. Люди вокруг него безумны. Дружба с ними угнетает, но Джи все же пытается создать ее подобие, чтобы просто и впрямь не поехать крышей. Когда охранники в коридорах, переодетые в медбратьев, чтобы усыпить бдительность жителей этого места, улыбаются натужно одними губами и пытливо вглядываются в лицо Джи, становится почти физически больно. Они смотрят на него так же, как на других. Смотрят, как на сумасшедшего.       Но Джи не безумен. Джи четко осознает себя и прекрасно помнит реальность, что ждёт его за мятными стенами. Джи знает свою жизнь. Безумию в ней не место. Вот только…       Как бы он не напрягал память, есть вещи, которые не способен открыть его мозг. Дыры в лабиринте воспоминаний. Первая и самая большая — момент попадания в мятную клинику. И множество маленьких ежедневных провалов, превращающих мозг в решето. Ровно до 15:00 Джи живёт в сонном мирке больницы, пытаясь расставить мысли в голове по полком. А потом приходит забытие. Джи думает, что это из-за таблеток, которыми его накачивают каждый день. Лениво переставляя фигурки на шахматной доске, он мучительно и скрупулёзно перебирает картотеку памяти, чтобы понять, в какой момент жизнь совершила безумный кульбит, забросив его в этот мятно-зеленый сад, полный человеческих растений.       Его имя Хан Джисон. Он родился четырнадцатого сентября двухтысячного года. Его отец — строитель-алкоголик. Его мать — набожная католичка, помешанная на ежевечерних молитвах и чтении нравоучений. Его прошлая жизнь — отстой, но вполне себе приемлемый, если хорошенько подумать и сравнить с сегодняшней реальностью.       Рано покинувший школу, отслуживший и устроившийся ночным курьером Джи ценит свою позднюю учебу в колледже, как никто другой. Но это не мешает ему тусить по барам с друзьями, спать на парах, демонстрировать всем свой агрессивный нигилизм и ненавидеть правильных маминых мальчиков. Таких как чертов Хван Хёнджин. С идеально уложенной стрижкой темно-каштановых волос, клетчатыми рубашечками и пиджаками нежнейших бежевых оттенков, в очках и с неизменно вежливо-приветливым выражением лица на смазливой мордашке. Джи ненавидит Хвана. Задеть его хотя бы раз за день, буквально, задача номер один в списке важных дел. Вместе с Джи всегда готовые прийти на помощь, такие же побитые жизнью и отбитые на голову друзья — Ли Минхо, Бан Чан, Со Чанбин. Их банда наводит ужас на весь универ своими мрачными шуточками, едкими замечаниями и агрессивной аурой. Но реально достается, пожалуй, только Хенджину.       Часы тикают на стене, отмеряя время. Полдень и полдник близятся, отнимая у Джи секунду за секундой. Что-то произойдет в три часа. Что-то, что заставит день будто бы обернуться вспять и начаться сначала. Джи не должен этого допустить. Отчего-то он уверен, что все встанет на места, если он вспомнит…       Хван Хёнджин. Что-то шепчет Джи, что он — один из самых ярких паззлов этой запутанной картины. Почему он так важен? Просто дурацкий ботаник, который получал взбучку в темных уголках коридоров кампуса. Просто парень, который неизменно вежливо улыбался и охотно шел на контакт с Джи, несмотря на то, что встречал лишь агрессию. Джи не знает в чем дело, но последнее, что он помнит, — это струйка крови, сбегающая с уголка пухлых губ и застывший взгляд стекленеющих глаз Хвана.       А потому он продолжает копаться на задворках памяти, пока не вытягивает наружу новую деталь.       Ли Минхо — самый злой из их шайки. Самый безумный. Самый яростный. Самый разбитый. Самый понятный Джисону. С ним всегда легко обсуждать дурацкие планы. Он всегда поддержит любую дикую идею и предложит в ответ ещё лучше. Именно Минхо приносит в их компанию новое необычное увлечение. Необычное для взрослых парней, учащихся в Политехе. Но разве кому-то не плевать?       Джи любит все необычное. А безумная набожность матери толкает его с головой в море оккультизма, которым, как заразой, заполонил их разумы Минхо. Поначалу ребята проводят безобидные ритуалы и читают, покатываясь со смеху, дурацкие заклинания. Но все это кажется слишком скучным и пресным, слишком обычным. А потом возникает идея грандиозного плана.       Глупый Хван Хёнджин не просто терпит издёвки их компашки. Глупый Хван с радостью реагирует на любое предложение от них. Его странное желание влиться в бандитский коллектив Хана бесит до невозможности. Разве не должен он их бояться и ненавидеть? Все это видится Джи спесью богатенького маминого сыночка, которую непременно нужно сбить. И тогда ребята предлагают Хёнджину принять участие в очередном ночном ритуале.       Глупый маменькин Хёнджин настолько идиот, что, немного робея, на все соглашается.       Ритуал, частично выдуманный, частично содранный из интернета и дурацких книг по оккультизму, ребята решают провести в старой заброшенной церкви. В полночь, чтобы было торжественнее. В полнолуние, чтобы было весомее.       Конечно, Хёнджина ребята старательно убеждают, что он послужит символом жертвы, а вовсе не станет ею на самом деле. Так в целом и планируется, но попугать ребята все же хотят ненавистного правильного Хвана знатно.       Когда бледный парень покорно снимает с себя рубашку и опускается обнаженной спиной на серый мрамор широкой старинной кафедры для проповедей, в душе Джисона на секунду вздрагивает жалость. Но он тут же уверенно душит предательское чувство, сам намеренно распаляя предвкушение и азарт.       Минхо, Чан и Чанбин становятся в изголовье с трёх сторон и начинают читать дурацкий текст выдуманного заклинания, едва не давясь со смеху. Хёнджин дрожит, кусает губы и нервно жмурит глаза за стеклами очков. Джисон же крадётся на цыпочках прочь, чтобы притащить спрятанную в соседнем помещении, немного придушенную и сонную курицу. И нож. Жестокая шалость жестоких мальчишек не знает пределов. Птицу Джи старается не жалеть, как и Хенджина.       Провернуть розыгрыш совсем уж незаметно не удаётся. Когда Джисон взмахом ножа распарывает птице горло, та истерично начинает бить крыльями в последней тщетной попытке спастись. На этот шум Хёнджин испуганно распахивает глаза. Кровь льется из тела несчастной курицы, окропляя лицо парня, орошая голую грудь, предплечья, живот. Хёнджин смотрит на Джисона. Зрачки в зрачки, душа в душу. И не шевелится. Взгляд его в этот момент полон такой боли и разочарования, что вместо радости от проделанной забавы Джи чувствует горький ком сожаления в горле. Хочется извиниться или просто отмотать время назад, чтобы отменить шутку. Но поздно. Момент неотвратимо упущен.       А потом начинается ад. Разбитые витражи начинают тонко и надрывно звенеть, а пол под ногами заходится в дрожи. В первую секунду Джи думает, что это землетрясение. Мозг мучительно пытается вспомнить правила безопасности при подобных катаклизмах, но в голове гулко и пусто. Джи никогда прежде не переживал землетрясений, а потому и незачем было подобное помнить. Хруст и звон стекол заполняют пространство вместе с ползущей из пыльных углов густой клубящейся тьмой. Джи понимает, что это не просто природный катаклизм. Ужас заползает за шиворот морозной рукой, отнимая возможность двигаться. И страшно в этот момент не только Джи. Четверым мальчишкам, стоящим вокруг их обманутого сокурсника, хочется с воплями удрать от неведомой чертовщины. Но они стоят на месте, не в силах пошевелиться и издать хотя бы звук.       Хёнджин тоже не спешит встать и убраться прочь. Но в отличии от остальных не молчит, а истерично вопрошает:       — Что происходит? Что вы сделали со мной? Отпустите! Прошу! Отпустите!       Джисону хочется психануть. Хочется выкрикнуть в ответ, что никто дурного Хвана и не держит, но он не может. Сила, что сковала его по рукам и ногам, не отпускает, держит мертвенной хваткой и леденит своими невидимыми пальцами.       А чернильные клубы тьмы собираются в облако и медленно ползут к импровизированному жертвенному алтарю.       Когда первый язык темного пламени облизывает лодыжку Хвана, тот срывается на истошный крик. Из глаз его текут слезы, а с губ - мольбы вперемешку с воплями боли.       Хан не знает, что происходит и что за таинственное нечто сейчас поглощает тело Хёнджина. Но он слышит в криках сокурсника всю глубину агонии, что эта тьма приносит своей жертве.       Захваченный ужасом Джи молит в душе всех богов позволить ему проснуться. Но это не сон, и их ритуал, вышедший из-под контроля, продолжается.       Тьма ползает все выше и выше, скрывая прекрасное стройное тело Хвана в своих пугающих объятиях. А когда язык ее черного пламени достигает лица, крик обрывается. Выгнувшись дугой, парень на алтаре широко открывает рот в последнем, но совершенно немом вопле, когда щупальца мрака жадной коброй ныряют меж разомкнутых губ и втягиваются целиком в его тело.       Последнее, что помнит Джи, это как друзья с криками и стонами падают на пол, а Хёнджин застывает бледной статуей. С губ его стекает струйка крови. То ли собственной, то ли куриной. На теле расцветают многочисленные гематомы, словно его истязали и пытали многие часы. А глаза…       В стеклянных глазах Хёнджина больше нет жизни.       Они убили его. Это воспоминание заставляет Джи замереть с очередным кусочком паззла в руке. Глаза перебегают на стрелки часов.       Без пятнадцати три. Вот-вот случится что-то, что перевернет мир с ног на голову и сотрёт снова все так старательно выловленные из глубин сознания воспоминания. Хан в ужасе от того, что вспомнил. Но он не готов снова забывать. Теперь ему известен источник собственного безумия. Теперь он помнит, как попал в мятно-зеленый дом. Помнит, как в истерике убеждал всех, что тьма сожрала Хёнджина. Помнит, как пытался привести полицию к его телу, но ни черта не нашел. Помнит, как Минхо, Чан и Бин с сочувствием качали головой и утверждали, что никогда не участвовали ни в каком ритуале.       Его собственный ад кристально ясен, и теперь Хан знает, что нужно сделать, чтобы выйти на свободу.       А ровно в три его знания рассыпаются в прах.

***

      Не у каждого пациента клиники «Уютные холмы» есть посетители. Многие из жителей закрытого мирка для потерянных душ оказались здесь потому, что стали обузой для своих близких. Но не Хан Джисон.       Каждый день, исправно ровно к началу часов посещения в здание клиники входит высокий приветливый молодой человек. Его мягкие черты поражают своей гармоничностью, а вежливая, но такая очаровательная улыбка неизменно располагает к себе весь персонал.       Парень мило приподнимает уголки губ при виде молодой, краснеющей от его внимания девушки в регистратуре и оставляет ей отдельный маленький контейнер с домашней едой, которую готовит для своего Джисони. Все люди вокруг замирают в восторге и готовности прийти на помощь этому воплощенному чуду по первому требованию. Но прекрасное вежливое создание не замечает чужих взглядов. Его сердце бьётся лишь для одного человека. И все в клинике это прекрасно видят.       Ровно в три парень переступает порог комнаты отдыха и мило улыбается своему возлюбленному, освещая помещение уже совсем не просто вежливой улыбкой.

***

      Сердце в груди Джи останавливается, а мир вокруг замирает, когда в значительно опустевший к тому моменту зал отдыха входит, как ни в чем не бывало, предположительно мертвый Хван Хёнджин.       На губах не мертвеца сияет улыбка. Совсем не такая как у персонала — одними губами, чтобы не провоцировать агрессии или тревоги у пациентов. Нет, он улыбается во весь рот, открывая белые ровные зубы.       Джи мерещится, что это хищный оскал.       Пока бедняга лихорадочно ищет логику и причины внезапного воскрешения человека, которого он изводил годами, тот подходит, как ни в чем не бывало, садится напротив и ставит перед растерянным Ханом контейнер с едой.       — Привет, Сони. Скучал? — мягко говорит то ли зомби, то ли призрак, то ли чертова галлюцинация.       В его лице нет ни капли агрессии или коварства, или хотя бы обиды и осуждения. Только чуткая забота и нежность. От этого Джи жутко до дрожи.       — Что происходит? — хрипло выдавливает он из себя нервный вопрос.       Улыбка Хёнджина становится немного укоризненной, но своей мягкости ничуть не теряет. А Джи страшно, как никогда. Ведь понимания ситуации совершенно никакого. Страшно от того, что если Хван и правда жив, то он сам и правда… Безумен?       — Ах, Сони, ты опять за свое? Я принес тебе поесть, как и вчера, как и каждый день, пусть ты это упорно не желаешь помнить. Ты всегда не любил больничную еду, а мне не сложно готовить для тебя, — щебечет посетитель с таким неподдельным теплом и заботой, что Джи становится по-настоящему страшно.       — Откуда тебе знать, что я люблю? — с подозрением вопрошает он, хотя все это несомненная правда — больничную еду Джи никогда не жаловал.       — Кому, как не мне, это знать? Я же твой парень, — невозмутимо отвечает Хёнджин, распаковывая и раскладывая по принесённым тарелочкам содержимое контейнера.       Джи чувствует вязкий ужас, застрявший в гортани — ни проглотить, ни выплюнуть.       — Ч-что ты сказал? — шепчет он пересохшими губами.       Хёнджин поднимает усталый взгляд. В глазах его Джи видит первые проблески боли рядом с заботой и нежностью.       — Пожалуйста, Джи, не надо снова этой драмы. Я так устал от этих ежедневных споров. Вернись ко мне!       Он звучит и выглядит так искренне и несчастно. Вот только Джи не безумен. И он точно помнит, что никогда в жизни не вступал в отношения с проклятым Хван Хёнджином, даже при его жизни. А ещё он помнит, что Хёнджин умер! Умер на его глазах!       Голос Джи дрожит от ужаса и волнения, когда он произносит:       — Я не знаю, как ты выжил и что ты замышляешь. Но ты мне точно не парень и даже не друг.       На секунду в глазах собеседника Джи улавливает какой-то холодный отблеск, но уже в следующий миг они снова транслируют лишь тепло и усталую обречённость.       — А кто же тогда? — вздыхает Хенджин.       Джи уверен в ответе и в твердости своей памяти.       — Ты мой враг. Человек, над которым мы с друзьями издевались последние пару лет и который просто не может… — Джи замолкает на миг, нервно сглатывая.       Хёнджин сверлит его глазами, полными боли, но все же упрямо подталкивает к продолжению, с горькой усмешкой:       — Не может что?       Джи неуютно под этом взглядом. Его тревожит и сбивает с толку безупречная игра собеседника. Но он отвечает, непримиримо хмуря брови:       — Меня не ненавидеть.       Хенджин устало и горько смеётся в ответ. Снимает очки, трёт переносицу красивыми музыкальными пальцами. Он весь красивый. Джи сложно этого не признавать. Может быть, не будь Джи говнюком и отбросом, а этот парень - примерным маминым сыном, у них даже что-нибудь и срослось бы. Вот только не срослось. И поймать его на лжи сейчас кажется просто жизненно необходимым.       — Ах, Сони, все смешалось в твоей голове. Твои предполагаемые друзья - это Минхо, Чан и Чанбин? — врывается в недоверчивые размышления вкрадчивый голос красавчика.       — Да, — легко соглашается Джи, ведь это правда и тут не может быть подвоха.       Однако Хенджин продолжает рушить картину мира Джи с безжалостной заботой. Его голос ядом вползает в мозг:       — Но ведь это они издевались над тобой, мой Сони. Целых полгода, на первом курсе. Потому что ты не богатый. Потому что подрабатывал по выходным. Потому что поздно поступил. Разве не помнишь, как я утешал тебя в туалете, пока ты плакал после очередной взбучки? Как я заступился за тебя? А потом ты позвал меня на свидание, чтобы отблагодарить? Тогда мы ещё делали вид, что это просто приятельские отношения. Но позже признались друг другу, что в душе эта встреча была для обоих первым свиданием.       Джи колотит то ли от смеха, то ли от гнева, то ли от ужаса, когда он резко вскакивает на ноги и вопит, что есть сил:       — Замолчи! Я не знаю, кто ты или что ты! Но ты не мой парень! Ты даже не Хван Хёнджин! Потому что этот придурок мёртв! Хёнджин разбит этим выкриком. Джи ярко видит это в его искажённой горем мимике и в непролитых слезах, застывших зеркалами в омутах глаз. Но не верит. Ни единому слову, ни единой эмоции.       — Сони, пожалуйста… — молят дрожащие пухлые губы.       А Джи трясет головой, чувствуя, как сердце колотится где-то прямо в гортани, и злобно хрипит:       — Заткнись!       И Хенджин вдруг переключается, будто лампочка на ёлке — с красного на зелёный. Все краски неподдельных мук сползают с лица. Оно становится беспристрастным и удивительно спокойным. Будто Хван не готовился вот-вот разрыдаться секунду назад.       — Хорошо, пусть так, — отвечает он ровно. — Пусть я не твой парень и не Хван Хёнджин. Ты можешь просто поесть то, что я для тебя приготовил?       Джисон тоже успокаивается, глядя на чужое умиротворение. Садится на свое место и мысленно недоумевает, почему только что буквально клокотал от безудержных эмоций.       — Я не знаю, что ты мог туда подмешать, — ворчит он, не теряя бдительности.       Хёнджин всё ещё спокоен, но ответные слова его полны тоски:       — Боже, Сони, прошу! Не терзай меня и себя. Снова… Ты ведь вспомнишь! Все вспомнишь, как и всегда. Почему ты просто не можешь не забывать?       И Джисон ест.       Смиряется с тем, что сейчас он не волен так просто уйти, в этих мятных стенах он пленник, а не гость.       Еда оказывается вкусной и самой любимой. Только те блюда, что выбрал бы сам Джисон. Будто Хван и правда знает его слишком хорошо.       И пока он ест, пугающие картинки вспыхивают в сознании.       Его имя Хан Джисон. Он родился четырнадцатого сентября двухтысячного года. Его отец — строитель-алкоголик. Его мать — набожная католичка, помешанная на ежевечерних молитвах и чтении нравоучений. Его прошлая жизнь была отстоем, пока в ней не появился Хван Хёнджин.       Рано покинувший школу, отслуживший и устроившийся ночным курьером Джи ценит свою позднюю учебу в колледже, как никто другой. Он не позволяет себе ни малейшей оплошности. Не может, как прочие студенты, тусить по барам с друзьями, спать на парах и, в целом, быть хоть в какой-то степени бунтарем. Он - тихая незаметная моль на дальней парте, с восторгом наблюдающая за идеалами этой реальности. Такими, как Хван Хёнджин. С идеально уложенной стрижкой темно-каштановых волос, клетчатыми рубашками и пиджаками нежнейших бежевых оттенков, в очках и с неизменно вежливо-приветливым выражением на прекрасном лице. Джисон боготворит Хвана. Пронаблюдать за ним украдкой хотя бы раз за день - буквально задача номер один в списке важных дел. Но учеба в колледже вовсе не рай с мечтами об ангелах. Нет - это ад, где существуют всегда готовые уколоть, съязвить или ударить, такие же побитые жизнью, как он сам, только совершенно отбитые на голову хулиганы — Ли Минхо, Бан Чан, Со Чанбин. Их банда наводит ужас на весь универ своими мрачными шуточками, едкими замечаниями и агрессивной аурой. Но реально достается, пожалуй, только Джисону.       Ли Минхо — самый злой из их шайки. Самый безумный. Самый яростный. Самый разбитый. Самый понятный Джисону. В какой-то другой параллельной вселенной они с Джисоном может быть даже стали бы друзьями. Но жизнь - реальность, а не сказка. В этой реальности все, что получает Джисон от предводителя шайки, это тумаки и причины для слёз.       Хёнджин врывается в жестокую действительность Джисона свежим ветром свободы и успокоения. Он утешает, он спасает, он оберегает и всегда остаётся рядом. Рядом с ним сердце Сони оживает и расцветает яркими весенними цветами.       В каждом следующем воспоминании Сони - Хенджин. В первых поцелуях, в поездках к морю, в смешных совместных фото. В первой близости.       Сони смотрит на палочки в собственной руке. Они мелко вибрируют, и парень понимает, что это дрожь собственного тела пускает волны вибрации в теплый бамбук, зажатый между пальцев.       Его сердце разрывается от чувств. От любви к парню, что сидит напротив. От раскаяния, что так долго не мог вспомнить. От облегчения, что все прошлые воспоминания оказались лишь безумным сном. Его Хёнджин здесь. Его Хёнджин жив. Он сидит напротив и ласково улыбается, глядя на то, как Сони поглощает приготовленные Хенджином любимые блюда.       Поднять взгляд и увидеть любимого немного страшно и стыдно. Но в то же время так желанно, что сдержать себя нет сил. И когда их взгляды встречаются, Хенджин все понимает без слов.       – Ты вспомнил, – счастливо всхлипывает он, – Сони, боже, какое счастье, ты вспомнил!       –Да, – шепчет Сони в ответ и протягивает руку возлюбленному.       Тот охотно сжимает свои длинные пальцы на его ладони. Сони смотрит на теплую руку Хенджина, ощущая, как чистый гелий счастья распирает ребра изнутри.       Пальцы.       Что-то не так с пальцами.       Сердце пропускает удар.       – Боже, я так рад, что ты приходишь в норму. Совсем скоро ты совсем поправишься, родной, и я увезу тебя домой, – нежно щебечут пухлые губы.       Сони все ещё чувствует колкое счастье в груди.       Но что-то не так с этими клятыми пальцами.       – Я вчера разговаривал с доктором Ким. Она говорила, что подобрала для тебя новые препараты. Если все пойдет по плану, то тебе не нужно будет ежедневное наблюдение... – голос терзает и дурманит разум.       Сони с хрипом втягивает в лёгкие воздух, чувствуя, как в груди начинает отчётливо печь.       А эти дурацкие пальцы нежно поглаживают кожу его ладони.       – Мама обещала прилететь в Сеул на следующей неделе. Я так мечтал вас познакомить. Но это ничего, если не выйдет в этот раз...       Сони плохо. Он чувствует, как паника закипает где-то в солнечном сплетении, грозя накрыть с головой.       Проклятые пальцы, будто мерзкие червяки ползают по его рукам.       Один. Большой. С аккуратным ногтем и чуть шершавой подушечкой.       – Я говорил ей, что ты пока нездоров, хотя, конечно, никаких подробностей она не знает...       Второй. Длинный узловатый, опоясанный кольцом металла.       – Просто я не уверен, что сейчас подходящее время, даже если тебя и выпишут, сам понимаешь...       Третий. Чуть царапающий ногтем сгиб Джисоновой фаланги.       – В любом случае, все будет так, как ты захочешь...       Четвертый. Нервно постукивающий по дереву стола.       – Я так скучал и так счастлив, что ты снова со мной, Сони...       Пятый. Более короткий чем прочие и вторящий в ритме четвертому.       – Я люблю тебя...       Шестой...       Джи задыхается. В глазах темнеет. Он резко выдергивает руку из чужого хищного захвата и вскакивает на ноги.       Черные омуты знакомо-незнакомых глаз пытливо вглядываются в лицо Джи, заставляя бежать холодок по коже.       Хёнджин тоже поднимается на ноги, опираясь рукой о стол. Той самой. С шестью пальцами. А затем рядом устало приземляется ещё одна. Такая же.       Джи смотрит в лицо чудовища перед собой и осознает, что едва не попался в ловушку. Снова.       – Черт, Сони, что опять не так? – сквозь зубы шипит чудовище.       Но роль уже не сидит на нем так идеально. Джи слышит злость и раздражение за налетом заботливого беспокойства.       – Пожалуйста, не начинай все снова! – молит Хёнджин, пока тьма в его глазах нагло и самодовольно ухмыляется.       – Прочь! – шепчет Джи, а затем его голос становится громче. – Прочь! Прочь! Прочь!       Безумный Джи падает на пол. Мечется в своей истерике. Пока санитары не врываются в комнату отдыха и не успокаивают буйного больного уколом.       Последнее, что видит и слышит Джи, прежде, чем сознание покидает его, это Хёнджин.       – Я вернусь, Сони. Я буду всегда возвращаться. Пока ты не примешь меня. Я никогда тебя не оставлю.

***

      Когда грустный красивый парень покидает стены мятной клиники, персонал провожает его сочувственным взглядами. А тот улыбается сквозь слезы и все твердит:       – Это ничего. Сони обязательно примет реальность такой, какая она есть. Мы будем вместе несмотря ни на что. Мы предназначены друг другу.       И в сердцах тех, кто слышит его слова, они отдаются звоном сочувствия.

***

      Сорок девять…       Вроде бы столько дней промелькнуло калейдоскопом за окном со скучным пейзажем. Джи не уверен на все сто процентов, хоть и считал. Кто знает, с верного ли дня начат отсчёт? Сколько дней прошло просто в полном беспамятстве?