Июньское солнце.

В прошлом, чуть больше семи лет назад, всё определенно было намного лучше. В то время, которое разрушил он сам, в то время, в которое шаман вернулся бы не задумываясь. Многое упущено, недосказано и разрушено в мелкие острые осколки, уколоться которых стоит многого. Одно мягкое прикосновение к острым кончикам разваленной кучки мусора унесет Сугуру в далекое, прекрасное прошлое. И совсем не стоит внимания тот факт, что от того прошлого Сугуру внутри него не осталось. Лишь ярая оболочка, напоминающая ему о том, с чего он начал свой путь и с чего всё заканчивается. Вроде бы не конец — всего лишь маг умер, ему от этого не должно быть ни холодно, ни жарко. Должно быть, а чувствует сам Гето, совсем не равнодушие и определено не радость. Отчего то ему так тяжело на душе, сердце сжимается от боли, а дыхание перехватывает. Он хватается за грудь, тяжело и часто дыша, совершенный взгляд неверия в его глазах скрывается яростью и злобой. Посреди ночи, когда на часах было уже за две полтора, ему позвонил сам Сатору Годжо. Сатору Годжо, который ни за что бы не пересилил свою гордость, позвонил ему, угасшим голосом сообщая такую простую, но одновременно, слишком неожиданную весть. Аяко Цуку была убита на задании этим вечером. Маги ещё в годы учебы готовились к подобным известиям, морально мирились со смертью близких и не давали слабину эмоциям. Разве есть толк от горечи и слёз? Знал бы сам Сугуру на это ответ, перестал бы сидеть с замершим лицом и совершенно не читаемым взглядом прорываясь за стенки храма. За мнгновенье его одолевает тоскливое одиночество и чувство полного истощения. Запустив пятерню в волосы и потрепав сбившиеся пряди, шаман вздыхает в трубку и просит о встрече. По другому ему никак. За последние годы, после побега Сугуру из техникума, Аяко не прекращала с ним общаться до последнего. Девушка, наполненная в каждую их встречу энергией и жизненным спокойствием, щедро раздавала своё умиротворение каждому, кто был поблизости к этому, очень причудному созданию. Каждый раз, не опуская взгляда от её силуэта, сидящего напротив него в баре, Гето не понимал, какого черта она с ним возиться? На удивление, ответ её был проще некуда. — Я не хвалю тебя за убийство всей деревни, но если благодаря этому ты смог приобрести самого себя, я не имею никакого права тебя осуждать. В конце концов, Сугуру, ты не ребенок и совсем не глупый. Слова её звучали совсем безобидно и до изумления зрело. Тогда он лишь усмехнулся в ответ, махнув на её слова рукой. Цуку не сдавалась, — Сугуру, никто не знает когда наступит моя или же твоя смерть. Но когда такое случиться, не вини людей в этом. У каждого своё время. Хорошо? Знал бы он тогда, что потеряет свою близкую подругу так скоро, отпустил бы? Эти гребаные проклятия, от которых Сугуру уже изрядно тошнит и болит голова, никак не упускают возможности снова ему как то насолить и пустить в дно подсохшего колодца. Во рту едкий привкус, словно яда наглотался, а следом запил слишком горьким кофе. Сидя перед унитазом и хватаясь от боли за живот, Сугуру невольно вспомнил о том, с какой болью и тоской в глазах на всё это в своё время смотрела Аяко. Жалкий. О, да, в этом ему нет равных. Кого же ещё жалеть, если не сумасшедшего мага в традиционной одежде, с мыслями как у террориста из другого конца света? Чувство жалости он ненавидел больше всего. Смерть находит в нас то, что зовётся душой. Оголяет наши чувства с ног до головы, читает все наши мысли и смеясь от человеческой глупости, забирает в нас жизнь. Конец всем кажется таким простым и далеким, каждый не верит в то, что может умереть этим вечером, перестать жить и существовать далее. Верить в собственную кончину осмелиться далеко не каждый. Они молчали, не глядя друг на друга выпивали очередную порцию алкоголя. Тишины всё же не было, недалеко, за одним столиком две пьяных в стельку обезьянок громко разговаривали о любви к жизни. Правда, Сугуру не подслушать попросту не мог. — Нуж..нужно жить дальше! К черту в..всё. – заговорил один из них и поднял руку вверх,– я.. я буду жить дальше. Другой же, легко рассмеявшись, добавил вслед за ним,— Тогда! В..выпьем за ж..жизнь! К черту всё.. да, определенно. Сидящий рядом Сатору задумчиво крутил бокал в ладони. Теплый свет ламп лег на ровную спину темной униформы, волосы в обычном порядке находятся в полном безобразии. — Как всё случилось? – начал Сугуру прямо. Отпив глоток горькой жидкости, Годжо вздыхает и опускает голову на барную стойку. — Всё как обычно, Сугуру. Проклятие особого уровня. Ты.. ты общался с ней на этой неделе? – голос Сатору на удивление очень спокойный и даже тише обычного. Отрицательно хмыкнув, Гето подавляет наступившие так не вовремя слёзы. Дружба, которым он не дорожил и принимал как должное, испарилась словно пеплу на холодном ветру. Таким подавленным и опустошенным он чувствовал себя впервые после депрессии семь лет назад. Различие лишь в том, что на этот раз его никто не успокоит и не подставит плечо. Даже если этот кто то будет Годжо Сатору, Сугуру его отгородит от себя подальше. Чем ближе он к своим друзьям, тем больнее их отпускать. Разве есть смысл в его чувствах, если в конечном итоге каждый из них, и сам Сугуру, и Аяко, никогда не смогут друг другу в них признаться? В самом деле, признаваться уже некому. Он не успел.