Мой возлюбленный серый волк...

Огнём объятая, закатом поцелованная, вплетала она рябиновые ветви себе в косы; продвигалась сквозь толпу, будто в тумане, ловила на себе взгляды сочувственные. «Страшное дело», – судачили. И жалели, ах, как её жалели: в миг ведь лишилась всего, да всё плечи расправляла, не смея головы опустить. К ней не подходили и ни о чём не спрашивали – уважали темень траура, прикрытую красным плащом. Её пропускали молча, провожали взглядами непонимающими. Быть преданной оказалось куда лучше, чем быть предательницей и Вирсавия своим статусом в полной мере пользовалась. Собирала в глубокую корзину как можно больше всего, что можно было бы съесть и сохранить на подольше, прикрывала бинтами и ножами, одеждой – и шла глубоко-глубоко в лес. Там, у реки, ожидал её суженный. Взглядом смерял строгим, хмурым – прогнать хотел, отвратить от себя, чудовищного, да только уяснил уже – бесполезно. Дин, её милый и славный Дин, человек слова, чести, доблести; навеки любимый и никогда не брошенный. Смотрел исподлобья, всё ждал подвоха, корзинку её заветную отвергал. Да только чувства, сильные, как течение самой буйной реки, не могли отказаться полностью, жадно тянулись к нежным девичьим пальцам. Дин огрубевшими руками расплетал её косы и заплетал новые. Сухими губами касался холодных ладоней; Вирсавия смотрела в до боли знакомое лицо и насмотреться не могла. Перед ней распахнуто чужая душа пробивалась сквозь синеву глаз. Под закрытыми веками у Вирсавии – не синева, а красные ягоды рябины в ночи. – Скоро слухи пойдут. Прекращай гулять сюда, у меня всего уже достаточно, – хмуро, почти холодно и так ужасно раняще. Вот только она знала – всё обман, фальшь. Кто холоден, тот не смотрит так ласково, не проверяет заплатки на поношенном красном плаще, чтоб не мёрзла ни в коем случае. Вирсавия всё равно дрожала – да отнюдь не от холода. – Думаешь, я только ради этого сюда прихожу? – она усмехается горько; всё такая же острая, цепкая, как и до их трагедии. – Больше и не за чем, – всё давит своё, а сам прижимает ближе. Вирсавия и не думает противиться, вдыхает запах: древесина, гарь. Кровь. И роднее аромата нет для неё на свете. – Я же к тебе иду. Плевать мне на слухи, понимаешь? В деревне тошно, душно, пусть что хотят, то и думают, только бы не трогали, – головой к чужому плечу жмётся; голос надрывный об одежду приглушается. – Я дни считаю, не могу без тебя, веришь?.. И в тягостном молчании нет ответа, но ответ есть в кратком шепоте прижатых ко лбу губ: «верю». У Вирсавии теперь рябиновые ягоды в волосах и алый плащ с широким капюшоном. У Дина – кровавые разводы после ночи бедствия, после очередной охоты, и багряная радужка глаз. Их новая жизнь окрашена в красный – но нет цвета красивее.