О больной любви

      «И угораздит же однажды меня однажды приебаться к отцу-одиночке, помешанном на своём сыночке», — такая разумная мысль, я, зная себя, думаю, должна была прийти мне в голову однажды, ведь стала бы стопроцентно пророческой и отправила бы меня в недалёкие края протяжного ахуя. В силу того, что мысль сия посетить меня не решилась — а я гостеприимная мразь, заходи, сука, — ахуй, меня, кажется, за компанию не навестил. Впервые в жизни со всей уверенностью я могу сказать, что чувствовал себя вусмерть обдолбанным, будучи абсолютно трезвым, из-за действий других.       Когда мы только начали общение, за те стрёмные сутки я вынес приговор: таких мужиков не бывает. Не бывает — так прав я ещё никогда не был. Добрый, отзывчивый — бла-бла, всё понятно… Что должно было бы меня насторожить, но только вызвало восхищение и душащую зависть — Зейн, Зейн, через слово Зейн: милый, «умница» и вообще блестит от батькиных слюней, какой «красавица». Конечно, полюбопытствовать в лоб я бы не посмел, как так? Джейсон Колчек лезет через плечо иракского солдата не для того, чтобы вгрызться во вражескую шею, а для того, чтобы вылупить темнотой заёбанные очи на чьё-то ненаглядное сокровище. Враг был из таких, каким на слово веришь: красота Небесная, так красота Небесная.       Как же меня угораздило к ним приебаться-то. Разошлись мы, значит, с Салимом — с болью прощался, мужик душевный, что пиздец, — пять часов на вертушке, ещё четыре с мразями в жёлтых гандонах, сообщение: «мы вас никуда не отпустим, будем трубки в уши пихать и температуру через задницу мерить», — (может, немного иначе, но суть-то). И вот иду я по этой базе мечты в мыслях о том, что было: то Никки курит посреди коридора на зло уёбкам, то Полковник поэтично прибился к окну и пишет любовное письмо то ли Рейчел, то ли «Целусу»… И вдруг встречаю это чудо. Растерялся, бедный, куда идти не знает, а я ему сходу: э-э, не, сегодня я батя. Привёл его к свободной комнате — поближе к моей, конечно, — важно объяснил то, что ему уже рассказали, а потом плюнул на всё и обнял его. А он в ответ. Потом мы с Никки ему телефон притащили, всё-таки никого дома не ждали, как его, и лыбились, хотя ничерта из его «хахров-ширахров» не перевели бы даже со словарём. Не важно, как мы в том райском уголке жили, важно, что с Салимом здорово сдружились. Так, что он мне точный адрес написал, а я его на хрусталике нацарапал. Потом нас развезли по разным углам: меня к моим «преданным», его к его. Я знал, что следят — и хуй с ним, поехал в Бадру, как только возможность выдалась.       Тихое место, жаркое, ухоженное, как для городка, стремящегося повторить судьбу Чернобыля. Людей редко встречал, но взглядов наловил, как говно мух. Нашёл его дом, постучал — кто-то по лестнице босиком пробежался, притих у двери, зашуршал и открыл. Мальчика с чернющими салимовыми глазами, растрёпанный, как после бойни, худой. Как сейчас помню:       — Зейн?       — سأخبر أبي! — испугался и захлопнул. Потом спокойнее шаги, дверь открыл уже Салим: расцвёл сразу, в дом затащил, обнял по-братски. А я всё на Зейна смотрел, как он съежился в сторонке и с недоверием на меня уставился. Салим тогда весь вечер мелкому обо мне рассказывал, и это помогло: он перестал бояться отвести от меня взгляд, но точно не желал, чтобы я лез к нему со своими рукопожатиями.       Я остался пожить у них на недельку, которую Салим с удовольствием ещё на этапе обсуждения растянул на две, получил комнату, а с ней настоящие кулинарные шедевры Османа-старшего и робкие попытки пригласить меня поиграть с ним оттаявшего Зейна.       Отсутствующий ахуй ждать своё отсутствие не заставил. Я и без того в чужом месте жил с чувством, будто сплю, так ещё и «казаться» стало на каждом шагу. Ну лезет Салим и лезет — подумаешь… То поцелует, куда попадёт, когда мимо проходит, то по боку проведёт, то промурлычет что-то — а Зейн всё поглядывает на него с не очень скрываемой мольбой: ещё раз, ещё больше, ещё сильнее. Но при мне он долгое время закрывался, пару раз даже уворачивался, чем здорово Салима пугал.       Момент, когда я в последний раз в сомнениях склонился к тому, что мне нихуя не кажется, произошёл через дней шесть после моего приезда. Я летел своей летучей походкой подпиздить у Салима элитное арабское «пивко», когда не успевший перестроиться на другой часовой пояс мозг гнал меня привычно бухнуть посреди вроде как дня, как вдруг я тормознул и почти разбил нос об огромный персидский коврище в коридоре. Они были в кухне: Зейн стоял у моей цели — холодильника, — опираясь на него спиной, а Салим стоял пиздец как близко и что-то ласково нашёптывал, глядя во внимающие глаза. Я стоял, пялился пару секунд, думая, не ебанулся ли с недосыпа, но нет: я определённо видел, как рука Салима легла на худой бок и потёрла большим пальцем кожу под резинкой пижамных штанов. Зейн ему покивал, и я понял, что пора бежать. Не знаю до сих пор, видел ли кто-то из них меня, ведь последовавшие очередью события выбили этот тупой вопрос нахер.       В ту же ночь, пока я анализировал происходящее в этом доме, изо всех сил стараясь найти оправдание, ко мне пришёл — ёпта, здравстуйте, — Салим, с весьма однозначным предложением. После того, как такой мужик, больно обкусав губы, властно берёт за задницу, отказать становится невозможно.       Он драл меня с такой страстью, будто судьба вампирской нации зависела от того, наведаюсь я в гости к праотцам после того, как он кончит, или нет. Или так, будто привыкший хватать за зад чаще, чем три раза в неделю, неделю возможности этого делать не имел. В ту ночь он выбил из меня и напряжение, которое мне не удалось сбросить после дня в храме, и мысли о том, что его руки куда-то там лезли Зейну.

      Вот где-то в тот момент я решил, что приебался к отцу-одиночке.

      И стало вдруг так похуй на всё: на войну, на вурдалаков, на друзей. Вот есть хуй Салима, и кроме него я ничего ближайшие пару месяцев видеть не желаю. Но мои планы и желания были вероломно отвергнуты моими же глазами, внезапно ставшими цепляться за Зейна чуть чаще, чем неприлично часто. Конечно, я думал больше о том, что видел той ночью, но его тонкие руки, вдруг не стеснявшиеся уже при мне овивать шею Салима, юношеский ровный живот, искусанные губы и любопытный, открытый взгляд — они стали моей частой мыслью. Хотя в Салима я откровенно втюрился, отрицать привлекательность Зейна было глупо. Но я ни разу не думал о возможности лезть к нему, к чужому сыну, к ребёнку того, кого я люблю.       — Тебе нравится Зейн? Я обернулся на Салима с вопросом во взгляде.       — Ты его хочешь? Пиздец. Я долго смотрел на него, молчал даже тогда, когда стал очевиден мой ответ. И только когда Салим кивнул тишине и стал уходить, я дёрнул его назад:       — Блять, стой! Я его не трону. Эта хуйня пройдёт через пару дней, ты же знаешь… Прости меня, если это заставляет тебя переживать. Если хочешь, я уеду отсюда.       — Я знаю, что ты ничего ему не сделаешь.       Пара дней покоя и пива, близился конец второй недели: я остаюсь ещё ненадолго. Освобождение от службы было самой приятной из компенсаций за пережитое. Деньги, отдых и ещё одно желание, ведь убить — глупо. Мы хорошо живущие эксперименты. Как дети Менгеле перед мучительной смертью, но это не пугает, тем более меня. Салим с компенсации закончил копить деньги на обучение Зейна, я, боясь проебать всё, отдал на хранение Никки, Полковник съебался из нашего поля зрения за моря и океаны, куда-то к воде, куда-то в домик мечты. Никки тачку прикупил. Кто как, кто как…       Однажды Зейн нырнул мне под руку, когда я нагло перетыкивал вещи на полках к комнате Салима. Он посмотрел мне в глаза с тревогой и надеждой и ткнулся в губы. Я шарахнулся, и Салим, оказалось, был недалеко. Он спокойно смотрел на меня, и я понимал его желание. И я, блять, никогда в жизни так быстро не передумывал сопротивляться. Зейн кусал губы, неуверенно скребя мой живот тонкими пальцами, Салим смотрел с жаждой в глубине спокойного взгляда. Я только тяжело вздохнул, когда подрагивающая от беспокойства рука щёлкнула моим ремнём.       Здоровенный провал в памяти — то, что я хотел бы со всей искренностью написать, но нет. Я всё помню. Как толкнул его к кровати, как давился воздухом от его судорожного дыхания — хотя я его, блять, ещё даже не тронул. Как вытряхнул из одежды, как вцепился в ноги, как вошёл в него: Зейн заёрзал, заскулил, съёжился и задрожал, а у меня в груди всё спёрло, потому что никогда такого не было. Помню, как Салим оказался рядом и обнял ноющего Зейна, как на меня посмотрел. Это была угроза.       Я никогда не забуду, не хочу забывать, как подо мной стонал этот мальчишка, в метаниях тёршийся розоватой щекой об плечо своего отца. Я жадно трогал его живот — такой мягкий, — и сжимал худые ляжки прямо у члена. Но ни я, ни Салим, казалось, не решались тронуть его.       Помню, как Зейн дёрнулся и вывернулся на плече Салима, закатив глаза.       — Замри, — он сразу приказал мне. Мягко оттолкнул его от себя, и я сразу прижал: тёплый, дрожал, как воробушек, всем телом, Зейн вцепился в мои руки и следил за отцом.       — اسحب معدتك يا حبيبي. И Зейн поджал — я откинул голову и снова её уронил, чтобы рассмотреть очертания головки, выступающей в арке рёбер. Салим нажал — я заматерился, Зейн заскулил и склонился. Он стал вздрагивать от каждого моего движения, а я чувствовал, как Салим давит на его живот, но без садизма — тремя пальцами, чтобы совсем больно не было.

      «Abe, abe, abe!» — мне физически плохо.

      Зейн кончил и без нашей помощи. Застонал, ткнулся макушкой в грудь отца, сгрёб ладонью бугор его брюк и обмяк в моих руках. А я продолжил, блять, и спустил в него. Зейн ахнул, соскользнул с меня, ткнулся носом в щеку Салима.       — Тебе нельзя делать так. Пиздец. Салим его «пометил». Сына своего.              Какое-то время я пытался выбраться из того странного состояния, похожего на то, которое бывает при сильном недосыпе — сон и реальность сильно стирались. Я даже не уверен, видел ли, как Салим зажимал его утром вторника в кухне, пока я растекался по креслу с банкой пива. Но я уверен, что слышал двадцать три жалобных «abe», потонувших в плече Салима в день, когда я не стал сопротивляться.       Я тогда думал: что же будет, когда Зейн уедет в Великобританию. Неужели Салим, вот этот Салим, определённо ебанутый Салим отпустит его одного. Он не говорил о переезде следом за ним, но не говорил и о том, что собирается его отпустить. Я не знаю, почему и на этот раз моя голова не подкинула стрёмное предчувствие, но сейчас я бы определённо решил, что Салим… Тот Салим, который совершенно точно ебанутый — маньяк, готовящийся убить Зейна. Какой исход может быть у этой истории?       Какой исход мог быть?       Я оставил их. Мне не было хорошо в этом доме. Мне было бы хорошо с Салимом, которого я встретил под землёй, но не с Салимом, который с болью собственника до криков сжимает своего ребёнка. Я хотел только оставить этот пиздец позади, чтобы в недалёком будущем думать о том, что было, как о сне, чтобы терять эмоции со временем. Но пиздец не собирался отпускать меня.       Когда я собирался, Зейн наблюдал за мной. Он долго не решался что-то сказать, а я старательно делал вид, что не вижу его неуверенности, потому что разговор с ним — последнее, что должно было состояться в моей жизни. Но он решился.       — «Папа очень расстроится, когда ты уедешь. Мне кажется, что он любит тебя также, как ты его».

Блять, Зейн.

             Я уехал.       Салим ни разу не позвонил мне, но не раз писал. Он знал, что я пытаюсь избавиться от того, что было, но не отпускал меня. Похоже, он действительно меня любил. Как Зейна. Потому что его отпустить он тоже боялся.       Однажды я получил письмо, в котором Салим написал, что Зейн уехал. Меня от его сдержанного повествования скрутило — что-то было пиздец, насколько не так.              Я тоже не смог его отпустить.       Я вернулся в Бадру, постучал — шагов не услышал, но дверь открыл Салим. Он удивился, улыбнулся мне, затащил в дом и обнял.       — Что случилось?       — Он уехал.       — Блять, Салим.

Ну, это у них семейное.

      — Уехал учиться, — Салим пошёл в кухню, и я нерешительно поплёлся за ним, — давно хотел поплавать — ты знаешь. Часто говорил мне, что хочет через Ла-Манш до Борнмута через воду добраться, но билеты раскупили.       — Он едет домой? Салим промолчал. Поставил передо мной мороженое и опёрся бёдрами на раковину. Я не знал, что его взгляд может быть таким пронизывающим.       — Спасибо, — я не подошёл к столу, — Салим, где Зейн? А он смотрел на меня и молчал. Дохуя мыслей, и ни одной, сука, доброй. И ни одной, в которой Салим ему ничего не сделал.       — Я не знаю, что сказать тебе, — он выдавил это с трудом, — самолёт, которым он летел… — на его лице читалось страшное напряжение, которое легко могло спутаться с равнодушием, ведь ни одной эмоции он не позволял проступить, — я не знаю, где Зейн.       Где Зейн. Где угодно Зейн! Неужели Салим — вот теперь похуй, какой: что маньяк, что одуванчик — любил его, пиздец, не поверил бы и труп увидев, — не верит в счастливый исход? Сидит в ментовке с переводчиком и объясняет, как границу пересёк, едет домой, летит другим самолётом, спит в ожидании рейса в аэропорту, плывёт на теплоходе, как и хотел, да сбежал… Да даже сбежал!..       Но Салим знал, что всё это неправда. Я ещё тогда по его взгляду видел — знал, хотя подтверждения не было. Временно не было.       Зейн остался там, на борту. Его, как и несколько других пассажиров, придавило железякой, лишив и шанса на спасение. Так придавило, что операцию по вызволению тел отменили — и добраться без жертв не вышло бы. Он был там, где-то под водой Ла-Манша: больной ребёнок больного отца, жертва обстоятельств и маленький человек с огромными умоляющими глазами.       Я знал, чем всё закончится. Когда пришло официальное подтверждение — я знал, потому что ублюдки в новостях, выдавливая трагичные морды, перечисляли оставшихся в железном саркофаге, — документ уже был у Салима, я позвонил ему. Но трубку не взяли.       Я больше не вернусь туда, но не потому, что отпустил их. Салим меня бросил. Он застрелился из служебного пистолета.