Человеку нужен человек.

366-й день сурка — Тесная петля моего мирка… На часах 4:27 утра. Понедельник. 19 февраля. За окном непроглядная темень, а снежинки, победившие ночной мрак, медленно падают вниз, создавая полотно, по которому так хочется провести рукой. Той самой рукой, с которой аккуратно струятся ручейки крови. Красная краска просачивается сквозь пальцы, создавая ощущение, будто ворон, набитый на моей кисти, плачет. Вся моя рука расписана этими птицами, но проливает слёзы только самый слабый, побитый, олицетворяющий меня самого. Я сижу у окна, я помыл посуду, Я был счастлив здесь и уже не буду… Я и забыл о крови. Кухня. Ненавистная мною квартира, в которую меня заставили вернуться. Один потрёпанный стол с противной желтовато-коричневой скатертью, теперь покрытой красными пятнами, два чёрных стула, совершенно не вписывающихся в мой интерьер, и один потерянный человек. Воспоминания убивают. Условно приговорённый к самоубийству… В одной руке у меня покоится уже наполовину пустая бутылка какого-то виски, в другой — осколки разбитого зеркала, на месте которого в прихожей теперь осталась лишь рама. Спросите: как же так вышло? И я не дам вам ответа. Сам не знаю. В душе всё те же осколки, только уже разбитой души, хотя сейчас она мало отличается от того самого зеркала. С «трамалом» мешая виски, Распиная приступы на крестах аптек… Пока я не задумался о снеге, даже смог забыть о своём состоянии. Наверное, всё из-за того, что второй час тупо пялюсь на экран настольных часов и пью. Когда я успел так много выпить? Думаю, часы стоит заменить. Они определённо неправильно идут. Иначе как такое возможно, что десять минут назад я только зашёл домой, а сейчас эти маленькие ярко-красные цифры пытаются убедить меня, что десять минут — это чуть меньше, чем два часа? Нет, видимо, заменить всё-таки нужно меня. Больно утром рано, больно поздно ночью… Кровь начинает застывать, неприятно стягивая кожу. Даёт понять, что всё реально, что мыслям не придёт конец, что сны не прекратятся, а крики в голове не утихнут. Алкоголь заканчивается, поэтому спать хочется сильнее. Нет, это не по-настоящему. Сраные часы просто не могут так нагло красть моё время. И я горло рву, на шее вздувая вены… — Да пошло всё к чёрту! — отлично, Саша, теперь ты должен убирать осколки не только от зеркала, а ещё и от часов. Просто прекрасно. Лучше и быть не может. — Пытаетесь указывать мне? Да? — очередной удар по часам не приносит должного удовлетворения. Интересно, почему? — Сука! — давай, кричи, умник. Твоим соседям наверняка не очень-то и хотелось спать в полпятого. Без напевов моих плохо спят они: Лежат и жрут из темноты меня взглядами… Стоп. Полпятого. Понедельник. 19 февраля. Пальцы сами касаются подбородка, который сильно оброс за эти месяцы. Как же я себя запустил. Ха, а мне казалось, будто ещё есть шанс прийти в себя. Взгляд пробегается по кухне в попытке сфокусировать внимание хоть на чём-то. Нет, только не она. Небольшая коробка на нижней полке стеллажа гипнотизирует, манит своими чарами, заставляет прикоснуться, открыть, посмотреть содержимое. Кто же знал, что причиной всех страданий станет эта неприметная для обычного человека вещь? В ней мои слезы, крики, вся боль, что за один день поменяла моё существование. Я сижу в темноте, и она не хуже В комнате, чем темнота снаружи… Решаюсь включить свет, хотя до этого обещал себе, что не увижу кровавые следы. Пальцы отчаянно трут виски, оставляя всё больше пятен на лице. Завтра работа. Та самая, чёрт возьми, работа, на которую ты чудом устроился после того, как тебя выгнали с позором с прошлой. Надо собраться. Я мог бы остаться там — у дерева на Петроградке… А ведь и правда мог. Мог остаться у Русика, который хоть и бесил своими советами, но был рядом. Сидел, писал бы статьи ночами, глотая таблетки как конфеты, а утром делал бы вид, что справляюсь. Уверял бы Русика и самого себя, что мне правда лучше. Чистой воды притворство. Но я же должен быть героем, обязан показать, что воспоминания не убивают, поэтому решил устроиться на работу официально. Будто это как-то поможет отвлечь от боли. Всё отчётливей понимая: не помогает… — Александр Михайлович, блять, соберись! — ого, да ты не только с часами разговариваешь, а теперь ещё и сам с собой. Что ж, у меня есть три часа, чтобы привести в порядок квартиру и сделать вид, что привёл в порядок себя. Три часа, чтобы подготовить портфель и костюм. И всё ещё три часа, чтобы хоть как-то добраться! Звучит как мой ежедневный план, только с маленькой пометочкой в конце листа нечитаемым шрифтом: «работа». Осознание того, что накануне вечером я смотрел путь до университета и понял, что ехать придётся добрые полтора часа при условии, что на дорогах в понедельник будет чуть меньше пробок, чем в ночь 31 декабря, резко даёт о себе знать. Слава богу, я не сломал ещё и стул, иначе осесть пришлось бы на пол. Судорожно хватаю ртом воздух и хватаюсь за сердце, которое явно готово выпрыгнуть в эту самую секунду. Ощущение, будто мы играем в салки. Я так сильно пытаюсь его поймать и успокоить, но это наглое создание так и норовит выпрыгнуть из грудной клетки. Ненавижу состояние, когда не могу его контролировать. Ненавижу состояние, когда не могу контролировать всё. Может, в этом моя проблема? Не смог, не проследил, убил… Запивал бухлом таблетки, кусок придурка… Пытаюсь достать из кармана брюк таблетки, но пострадавшей рукой это сделать почти невозможно. Спустя долгие двадцать секунд всё же выуживаю находку и залпом глотаю три штуки, запивая виски. «Овощем» полежать на «дурке»… Запрокидываю голову, прикрывая веки, и вслушиваюсь в стук сердца, которое будто пытается сказать: «Чуть-чуть потерпеть и отпустит. Всего 10 минут. Сейчас станет легче. Я обещаю.» У меня другие планы, раз я выжил, всё же… Легче. Мысли не отпускают, но уходят всё дальше, в глубину сердца. Наступает привычное состояние отстранённости. Будто меня не существует. Пускай только комната догадывается, Как ты выглядишь… Ладно, три часа. Ты сможешь. Всегда мог. Нужно только перетерпеть. Подозрительно тихо. Открываю глаза, оглядываясь вокруг, чтобы понять причину моего беспокойства. Часы. Сраные часы не тикают. Отлично. Три часа. Пора начинать сначала. Или всё же с конца? Я сижу в темноте, и она не хуже В комнате, чем темнота снаружи…

***

На часах 4:27 утра. Понедельник. 19 февраля. Но мне удаётся понять это только с пятого раза, потому что Морфей всё ещё держит мой сон в своих руках. Экран телефона слепит глаза настолько, что перестать жмуриться является непосильной задачей. Пытаясь хоть немного улучшить ситуацию, тру веки изо всех сил, что в глазах начинает темнеть, и убираю за уши торчащие после сна пряди моих русых, почти золотых, волос. Я в ярости. В эту самую секунду готов разбить гаджет, потому что он не перестает надрываться от голоса вокалиста. You You set my soul alight… (Ты, Ты разжигаешь в моей…) Это не будильник. Я не дегенерат, чтобы ставить будильник на полпятого утра. Но, кажется, дегенерат кто-то другой. Знакомьтесь: — Серый, что за хуйня?! — выпаливаю я, не дав собеседнику произнести ни звука. Если этот полуфабрикат прямо сейчас не находится на грани жизни и смерти, то ему придётся не идти утром на пары, а, если повезёт, ползти. Но сначала я высплюсь! — Макс, я на грани жизни и смерти! Это пизда, — а голос весёлый. По-любому бухает. Это понятно хотя бы по звукам какой-то очередной ебанутой песни, тихо играющей на фоне. — Пизда сейчас будет тебе! — шиплю гневно, опуская пальцы на внутреннюю часть бедра, поглаживая шрамы. Всегда так делаю, когда нервничаю. Знаю местонахождение каждой неровности, оставленной мною же. — Золотой, ну что ты такой злой. Всё равно через три часа вставать. А мне тут Марина в любви призналась. Это та, что из параллельной группы, — ему пизда. Я даже не посмотрю на то, что мы так долго дружим, и закопаю его аккурат под дверьми университета. Ещё табличку поставлю: «Марина, всё из-за тебя». — Серый, я спать. Серьёзно, я только лёг. Ради Бога, отъебись, — ещё чуть-чуть и мой гневный шепот перестанет слышать только друг. Если отец проснётся… — Подожди, почему? Ты что… снова? — сука, только не сейчас. Ногти впиваются в кожу, вызывая боль из-за незаживших порезов, оставленных перед сном. Кусаю губу, чтобы подавить писк боли, и беру себя в руки, отвечая: — Всё в порядке. Я контролирую себя. Обещаю, — начинаю смягчаться, просыпаясь с каждой секундой всё сильнее, — Давай поговорим утром. Иди спать, умоляю. — Ладно, обломщик. Я тут между прочим другу своему, а он! Я не в том состоянии, чтобы в такой час разговаривать, серьёзно. Я не хочу срываться на Сером, но чувствую, что нервы мои на исходе. — А он не ослеп и видит время, Серый. Ты же, пиздец на блюдечке, завтра опять тупо напишешь «мне похуй» и не придёшь. А мне, как твоему папочке, придётся оправдываться, где ты. У меня закончились отмазки. В последний раз пришлось сказать, что ты сожрал голубя и отравился! — пытаюсь говорить спокойно, но нервозность всё-таки проскальзывает в голосе. Злюсь теперь на себя. Как он меня вообще терпит? — Да не кипишуй! Поверили же. Уж Людмила Андреевна знает, что я и голубя сожрать могу! — слава богу, дрожь в голосе заметил только я. Выдыхаю через нос и зачёсываю волосы назад, откидываясь на подушки. Через экран чувствую, как этот ненормальный лыбится. Ещё бы не поверили! Ходит весь такой в футболке с Финесом и Фербом и, если не спит на парах, подпевает себе под нос очередную песню, неизвестно где найденную. Хорошо, раз уж я не сплю, значит, можно и почитать конспекты перед первой парой истории. Тихо встаю с кровати, надеясь, что в этот раз скрипучие полы не подведут и не выдадут моих действий. Подходя к столу, невольно обращаю внимание на снег и засматриваюсь. Красиво. Вокруг одни панельки, совершенно не отличающиеся от моей, и деревья. Голые, будто грустные. Похожи на меня. Внизу фонари, один из которых мигает через раз, и детская площадка, на которой я провёл большую часть своего детства после переезда. Люблю я природу. И сестру. И Серого. Но сейчас его не очень. Он хороший друг, правда. С ним легко, особенно когда помогает выбраться из состояния несостояния. Всю жизнь про него шутят знакомые из-за нелепого сочетания имени и фамилии. Он у нас Серый Бурый. Невероятное совпадение. Из раздумий меня вырывают тихие шуршания на том конце трубки. Видимо, друг готовится ко сну. Хоть кто-то ещё полежит перед парами. — Макс, а ты знаешь про первую пару? — зевая, спрашивает Серый. — Эээ… история. И? — либо я ещё не проснулся, либо друг мой уже засыпает, потому что я совершенно не понимаю, к чему этот вопрос. — Да ты что, Золотой! История! У нас сегодня препод новый приходит, ты что, не в курсе? Весь институт только об этом и твердит. Девки видели, как он на собеседование приходил. Сказали, что уже сохнут, и их не волнует, даже если он женат или козёл редкостный. Главное — красавчик! Слушаю внимательно, усиленно делая вид, что мне не похуй, сколько теперь будет поклонниц у этой персоны. А Серый не успокаивается. Всё говорит и говорит о том, как же осложнится его бренная жизнь без поклонниц. Господи, будто ему не хватает общества Гранда. Это его пёс, которого я боюсь, как огня. Толи Тока-сину, толи Сина-тоса — я до сих пор не понимаю, что это за порода такая и где он её откопал. Серьёзно, эта махина больше меня в два раза, так ещё и смотрит своими глазищами, будто размышляет, как меня лучше съесть. — Так, ладно, я понял. Препод по истории, твои дамы сердца, первая пара. А теперь иди спать. Всё, отключаюсь. Я, конечно, пытаюсь понять его невероятные чувства по этому поводу, но не выходит. Одной девушкой больше, одной меньше, какая разница? Как вообще можно к кому-то что-то чувствовать? Люди в любом случае сделают больно, даже Серый иногда выводит меня из себя. Красивой любви не бывает, я в этом уверен. Живой пример прямо сейчас за стенкой моей комнаты. Мы с Машенькой плоды его творений. — Но… — не успевает договорить, потому что я нагло бросаю трубку. Только попробуй снова позвонить. Я не хочу будить весь дом своим рингтоном, который ты и поставил на мой телефон, зараза. Не понимаю причины, но мысленно начинаю цепляться за эту новость. Кому в здравом уме понадобится увольнять преподавателя и ставить на его место нового в середине учебного года? Юрий Дмитриевич хоть и не раз говорил, как мечтает уйти на пенсию, но я не думал, что это случится так скоро. Неужели ему так повезло? И ещё этот новый. Судя по словам Серого, на парах теперь буду лицезреть сцены безответной любви. Причём у всех одногруппниц сразу. Что ж, так даже лучше — смогу насладиться тишиной. У нас с ней взаимная симпатия. Тишина успокаивает, опустошает мысли, а взамен я дарю ей своё присутствие. Тандем. Всё, Макс, хватит думать, пора хоть каким-то делом заняться. 4:30 утра. 19 февраля. Понедельник. Вырываю себя из мыслей и понимаю неприятную, но столь обыденную для меня вещь: шрамы болят, плечи, покрытые синяками, тоже. Втыкаю в уши капельки наушников, включаю наобум песню из плейлиста и всеми силами стараюсь сфокусировать взгляд на конспекте. На стул не сажусь, чтобы не создавать лишнего шума, поэтому облокачиваюсь на окно, сквозь стекло которого слабо проникает фонарный свет. Ничего не меняется. Или я просто об этом ещё не знаю?