Корпоратив

Акутагава привык к жизни в Портовой Мафии быстро. Даже слишком. Пара лет, и оперативники смотрят на него с уважением, подпитываемым страхом – Расёмон наводит ужас на всех. Поправка: почти на всех… – Работа в Мафии – лучшее дело в мире!.. – бормочет Чуя с абсолютно пьяным видом и заплетающимся языком, развалившись у него на коленях. Акутагава кивает, слегка поглаживая чужие мягкие волосы – Накахара давно разрешил притрагиваться к ним, а в таком состоянии и вовсе – делай не хочу! – так что гнева «Чумы» он не боится. Только грань никогда не переступает, прикасаясь аккуратно и лишь слегка водя по прядям, избегая спутавшихся. В гостиной босса почти весь пед.состав вся организация, вернее, её «верхушка». На дальнем диване валяется молодой оперативник из «Чёрных Ящериц», Тачихара, кажется; рядом с ним в кресле разваливается Хироцу, как всегда закуривающий дорогую сигарету. В зале витает запах дорогого алкоголя и табака. Они словно в притоне или пресловуто дорогом борделе, а не в кабинете босса Портовой Мафии. Поначалу это казалось странным. Но теперь… Акутагаве откровенно наплевать. – Ха-ха, Рюноске, не будь таким серьёзным, – тянет сам хозяин апартаментов, растягивая имя на втором слоге. Звучит… томно, как недавно понял его обладатель с белыми кончиками волос, почти соблазнительно, если бы не прошедшее длительное время, за которое можно было к нему привыкнуть. Босс всегда говорит таким тоном, когда пьян и чертовски расслаблен. А иногда и в трезвом виде… Например, с главой детективного агентства… Акутагаве такая слабость кажется глупой потехой – ведь потеря бдительности равняется самоубийству, – но он лишь молча склоняет голову: не ему судить главу за редкие моменты слабости. Тем более, что тот так просто… отдыхает? Рюноске думает, что да. Отдыхает, сузив глаза в две маленькие щёлочки, внимательно-ненавязчиво рассматривая каждого из сильнейших подчинённых, вызванных для единственного дела – попойки. Фиолетовые радужки из-за освещения кажутся чёрными с фиалковыми огоньками. Опасно. Зрачки направляются к нему, и Акутагава спешит отвести взгляд, чувствуя невольно пробегающую по спине дрожь. Помимо них в гостиной-вестибюле есть ещё пара человек. Благородная Коё-сан слушает тихо хрипящего Хироцу, в руке держа изящный бокал. Акутагава не знает, что выглядит элегантнее: бокал или кисть, его держащая. Наверное, – думает он, – всё вместе. И впрямь: опасная красота старшей сестры завораживает. Словно пархащая ядовитая бабочка, которая так легко может одним движением... ..лишить тебя головы. Портовая мафия – опасная организация, в ней – опасные люди. Всё логично? Логично, но что-то кажется неправильным. Эсперы в этой «компании» совершенно разные, все до жути опасные, некоторые страшнее Расёмона в ярости (к примеру, Чуя-сан, лежащий у него на коленях и теперь, кажется, шумно посапывающий), а некоторые гораздо умнее его. Мафиози, собравшиеся здесь, совершенно разные. Но они здесь, вместе. И умудряются уживаться друг с другом… Делить одну крышу над головой... Считаться с мнением друг друга... Не враждовать... И не руководствоваться правилом: выживает сильнейший. Акутагава знает это правило не понаслышке, в трущобах иначе никак. Если ты слаб – умрёшь, если хочешь жить – вертись, как хочешь, бей первым и не жди поблажек. Не жди доброты. Никаких сомнений. Никакого прощения. Никаких.. Размышления прерываются, когда извечно бледных щёк внезапно касаются чужие пальцы. – Акутагава, чего притих?.. Отдыхаем! – Оказывается, Чуя не спал: в иссиня голубых глазах, прикрытых длинными ресницами, плещется пьяное море; он размахивает руками, тянет слова, всем своим видом говоря «расслабься!». Акутагаве приходится сглотнуть, скрывая нервную дрожь от касаний тёплый пальцев, и подчиниться, хотя никакого желания «праздновать» вместе с такой компанией у него нет. Вообще к праздникам он относится равнодушно. Но… Приказ есть приказ. Даже если он отдан совершенно невменяемым эспером.. Словно читая его мысли, Накахара-сан морщится. – Так. Что-то ты совсем угрюмый… На-ка, выпей. – В руки оказывается впихнут стакан с подозрительной рыжеватой жидкостью. Чуя, наблюдая за озадаченностью на бледном лице, усмехается. – Это – самый дорогой коньяк, который я нашёл. Не вино, конечно, но тебе в самый раз. Хочется сказать, что он не пьёт и вообще из-за лекарств ему это противопоказано, но Рюноске не привык отказывать вышестоящим, потому кивая и недолго глядя на напиток. Алкоголь при тусклом свете ламп переливается, чем-то напоминая уходящее солнце. «Красиво», – вдруг проскальзывает мысль, неожиданная и вызывающая лёгкое недоумение. Понятие красоты у Акутагавы-старшего напрочь отсутствовало, если верить тяжким вздохам сестры, когда они пару раз ходили на выставки... Последняя, кстати, была знаменитого художника-импрессиониста, если верить памяти. Любимого художника сестры. Кажется... Клода Моне? Рывок, и содержимое оказывается во рту. Глотку обжигает горечь; алкоголь разносится по венам с невиданной скоростью, ослабший из-за неутихающей болезни и долгих боёв организм напивается слишком быстро. Всего несколько секунд, и перед глазами уже начинает всё понемногу расплываться, когда как тело наливается приятной тяжестью. Вставать сил нет, да и теперь не хочется: спиртное хорошо греет внутренности, пускай и вызывает отторжение в желудке. Хочется чем-то смыть этот вкус, и Чуя-сан оказывается слишком близко к его лицу... Когда приходит осознание, становится слишком поздно; губы у старшего мягкие, ровные, не как у него, обкусанные, тонкие и обветренные. Эспер со способностью управлять гравитацией притягивает сильнее за голову, ерошит ломкие волосы, впиваясь в рот требовательно и напористо. «Кажется, давно уже хотел это сделать...» – мелькает мысль в голове, пока руки не знают, куда себя деть. В алкоголь точно что-то подмешали, потому что даже в пьяном бреду Акутагава не посмел бы сжать пальцами чужие сильные плечи и чуть поддаться вперёд. Аккуратно, будто пугливый зверь, боящийся, что его схватят, но так желающий получить еду. Чуя в поцелуй хмыкает и проводит языком по его нижней губе, вызывая вмиг усилившуюся хватку и расширившийся взгляд. Это уже слишком, и скрыть сильную дрожь не получается. Когда Накахара отрывается от него, Рюноске тяжело дышит, смотря исподлобья, загнанно, не зная, как реагировать. Тонкие брови хмурятся, глаза глядят мрачно, выражая всё настроение их обладателя, но вызывая у уже полусидящего совсем рядом и по-хозяйски положившего руку на затылок лишь ухмылку. Недалеко слышится тихий переливчатый смех Коё-сан, фырканье Тачихары, скрывшегося вдруг в углу, и тонкая усмешка босса. Вдруг женский голос игриво тянет: – Чуууя, ну нельзя же так сразу! Для начала, – его хозяйка изящно спускает тонкие ноги с дивана и грациозно перемещается к ним, – нужно показать ему нежность, даже грубый зверь любит ласку, дорогой. Окончание фразы звучит уже в самые губы. Томное дыхание касается лица, неся за собой шлейф из запаха вина. Акутагава узнаёт, что красного, когда его аккуратно берут за подбородок и накрашенные губы прикасаются к его... Целоваться с Коё-сан приятно. Женщина, старше него всего на шесть лет, мягкая и тёплая, не обжигает, как Чуя, с цоканьем сдвинувшийся, чтобы уступить ей место. Её губы похожи на спелый плод, который так и хочется съесть. Он манит, как проклятое яблоко из сказа об Адаме и Еве. Такой же опасно прекрасный. Отталкивать не хочется, когда на плечи кладутся белоснежные запястья, а верный плащ сжимают тонкие пальцы. Женщина забирается ему на колени, оглаживая и даря ту пресловутую нежность, о которой недавно говорила. Слышится чей-то смешок и очередное цыканье, наверняка Чуи, но звуки тонут во мгле тихого удовольствия, которое Рюноске получает, просто сидя неподвижно. Кимоно «матери организации» задирается, частично оголяя бёдра. Коё идеальная женщина, безупречная во всём, и даже мелкая ошибка в виде Кёки этого не изменит. На губах остаётся след от красной помады, когда женщина всё же отпускает его, облизываясь. – А он ничего, – выносит вердикт она, на что рядом сидящий Накахара фыркает, мол, а ты сомневалась?, а Мори только дарит дежурную улыбку, опираясь о колени и внимательно наблюдая за происходящим. Хироцу в кабинете уже нет, замечает мутный взгляд, как и Тачихары. Это должно бы напрячь, но опьянённый алкоголем и поцелуями Акутагава не обращает на это внимания, вытирая губы рукавом и чувствуя, как сознание окончательно ускользает от него. В кабинете тихо, слышится только его собственное неровное дыхание и как гуляет ветер за огромными окнами, скрытыми шторами. «Дадзай-сан бы не одобрил моих действий...» – вдруг мелькает пронзительная мысль в голове, заставляя резко измениться в лице. Напряжение и сосредоточение на нём замечает каждый, но оно никому не нужно. Не здесь, не сейчас. Тишину комнаты разрезает шелест чужой одежды. Кресло босса остаётся пустовать, а шаги неспешно приближаются к дивану...

***

Утреннее солнце бьёт в глаза беспощадно, не зная милости, бессовестно. Акутагава морщится, окончательно выходя из дрёмы. Первое, что бросается в глаза – отсутствие верного пальто-плаща, но тот, к облегчению, оказывается рядом, скомканным на подлокотнике дивана. Одновременно с этим Рюноске обнаруживает на себе спящего Накахару и привалившуюся к плечу Коё-сан. Рядом с ней, положив голову ей на плечо, располагается Мори-сама. Сознание долго не даёт внятного ответа на вопрос, какого чёрта он тут делает, зажатый аж ТРЕМЯ главами Мафии, и в итоге просто подбрасывает воспоминания вечера, в которых его все присутствующие... учили целоваться. Акутагава не находит другого объяснения тому, что вчера с ним делали, и его не совсем целую психику такой ответ вполне устраивает. Выбраться из хваток со всех сторон крайне сложно, но Рюноске редко не справляется с навалившимися на него трудностями, и оказывается на свободе. Правда, чуть не разбудив всю троицу и едва выбравшись из цепких рук Чуи... Плащ запахивается и сидит на фигуре как влитой. Взгляд в последний раз направляется на спящих. А ведь он мог бы убить их. Всех троих, таких мирно дышащих на софе, не подозревающих об опасности. Но... Лицо хмурится, кулаки сжимаются с силой. Нет, нельзя кусать руку того, кто тебя кормит, предательство – верх мерзости. Он не простил Дадзая, бросившего его... бросившего Мафию, и не простит себе собственного ухода. Никогда. Он не потерпит предательства! Руки тихо нажимают дверную ручку, взгляд быстро оглядывает три фигуры на диване. Мелькает мысль, что оставлять их вот так, одних – опасно, но Акутагава всё же закрывает дверь, собираясь отдать приказ подчинённым бдительно следить, чтобы никто сюда не вошёл. Рюноске скрывается в коридоре, так и не узнав, что Мори давил на лице улыбку, а Накахара – весёлое фырканье. Коё – смешок.