Мираж

Мне нужен настоящий спутник для воображаемого путешествия. © Давид Гроссман, «Будь ножом моим»

Жара стоит невыносимая. Его ладонь оставляет влажный отпечаток на стеклянной двери, прямо под надписью «Bienvenido», маленький золотой колокольчик звякает, и Арсений, наконец, стонет от облегчения — внутри оказывается кондиционированный рай, где под холодными струями медленно колышутся длинные листья какого-то растения в большом горшке. За желтой поцарапанной стойкой никого нет. — Moment, — кричат откуда-то из недр — возможно, из подсобки. Вытирая пот со лба, Арсений морщится. Главное, чтобы от бесконечной соли не началось извечное раздражение на левом глазу, гримеры с таким могут и не справиться. Хотя с чем, положа руку на сердце, вообще могут справиться здешние гримеры, если за сущим пустяком его отправили в самостоятельное путешествие по узким улочкам незнакомого города? Он бы взял такси, но разобраться с местным приложением так и не сумел, а в привычном окошке убера уныло значилось «нет машин в доступном радиусе». Да и не всякая машина смогла бы втиснуться между здешними домами, наверное. Пока он шел в горку по кривой calle Esunsueño, мощеной выпуклыми серыми кирпичиками, его обогнал только один велосипед и вихляющая во все стороны тележка разносчика мороженого. Ладно, все лучше, чем фиаско с ужином, что случилось час назад. Тем более, кондиционер здесь есть, жизнь уже налаживается. Может, у них и кулер с водой где-нибудь отыщется? В предполагаемой подсобке что-то падает, слышится емкое «блять» и единственный присутствующий работник заведения, наконец, показывается на свет божий. Арсений уставляется на него во все глаза. — Hola, — улыбается работник. Солнце, льющееся в помещение сквозь витрины, сверкает в колечках, украшающих его правую бровь и оба уха, искрится в высветленных волосах, щекочет длинный нос. Но впечатляет, главным образом, не это, а рост под два метра и выбранный его обладателем стиль одежды. Ну да, тут тебе не Омск, конечно, думает Арсений, но в Питере и не такое бывает, так чему я удивляюсь? Может быть, тому, что настолько высоких мужиков все-таки редко встретишь обряженными в юбки? Или это килт. Ткань зеленая, по колено и в клетку, наверное, это все-таки килт, но не из тяжелой шерсти, а из чего-то более легкомысленного и соответствующего климату. Красиво. — Hello, — говорит Арсений, но тут же передумывает — он не любит, как его голос звучит по-английски, а тут ясно, что изгаляться незачем, — можно по-русски? — Можно, — не перестает улыбаться его собеседник. Арсений кашляет, прикидывая, что стесняться причины своего прихода, видимо, ни к чему — у парня у самого пластинки ногтей переливаются темно-фиолетовым. — Меня прислали сюда, чтобы накрасить ногти. — Хозяева? — Что? — теряется Арсений, — нет, я актер. Мне нужно… для образа, — он готов уже начать объяснять, что ногти на съемочной площадке ему делать не стали, потому что там не оказалось машинки для сушки гель-лака, а нужно было сделать именно такой — он стойкий, и не облупится за две недели съемок, пока герой Арсения будет изображать инди-музыканта и мучить струны своими неумелыми пальцами. Но парень ничего дополнительно не спрашивает, только кивает на рабочие столики, стоящие в глубине зала. Подойдя к одному из них, Арсений вешает свой рюкзак на спинку кресла и садится. — Только руки? — Ноги тоже, — неохотно отвечает Арсений, — а почему тут так пусто? — Вечер, будни, — ведет плечом парень, — почти все заведения закрылись еще в сиесту. Я не закрываюсь, сейчас бывают туристы, да я и не привык спать посреди дня. Ты придумал, какой хочешь цвет? Норм, что я на «ты»? — Норм. А в сиесту правда кто-то прям спит? — Если очень жарко, то вполне, — перед Арсением приземляется плетеная коробка с миллионом разноцветных ногтей на палочках — выглядит жутковато, как отрубленные пальцы, но спустя секунду эта иллюзия исчезает, и Арсений с интересом трогает один из синих ногтей, — так какой цвет? Дизайн? Сердечек, может, нарисовать, или черепов? — Просто черный, — парень опускается в кресло напротив него, небрежно двигая предметы на столе, и Арсений на мгновение замирает, потому что тот очень хорош собой — с учетом всех этих пирсингов, металлических браслетов и колец образ у него все равно очень теплый. Глаза его улыбаются Арсению почти ласково, а большие ладони, которыми он манит к себе и хватает чужие пальцы, вызывают внутри даже какую-то слишком сильную эмоцию. Арсений кашляет и сдвигает брови, пытаясь выглядеть отстраненно. Процедура маникюра проходит неспешно. Парень — он представляется Антоном — болтает, шутит, и легко подхватывает волну собеседника, не пытаясь залезть глубже дозволенного и не уводя при этом беседу в банальности. Интересно, он со всеми так, думает Арсений. Умеет настроиться на любого, обеспечивая клиентам комфорт? В целом, Арсений доволен — если бы то, как бережно Антон тянул его к себе за запястья и как аккуратно сжимал его пальцы, не сбивало его то и дело со спокойного настроя. — Это называется «русский маникюр». Хотя ничего особенно русского в нем нет, и его делают далеко не только русские, — болтающий Антон задирает ладонь Арсения повыше, осматривая кончик указательного пальца на предмет ровности слоя, — но в западной Европе — и в Америке, говорят, тоже — маникюр частенько делают на отъебись, хотя стоит он дороже. Местные попробовали ходить к эмигрантам, удивились, насколько у нас круче все выходит, и пошел этот тренд на «русский сухой маникюр». — Сухой? Как мартини. — Который, кстати, у нас — почти что сироп, а Джеймс Бонд пьет смесь джина с водкой. — Там Лилле еще, — Арсений прикусывает губу, глядя на то, как осторожно работает Антон тонкой кисточкой, высовывая время от времени язык. — Разбираешься в коктейлях? — Вел одно время эфиры, где смешивал разное всякое на камеру. — Зачем? — Надо было как-то продвигаться, — отвечает Арсений, и сразу морщится — надо было придумать что-то посмешнее и позавуалированнее. Но Антон улыбается и возвращает ему руку: — Суши. Давай теперь эту. А ты, вообще, известный актер? — Очень. — Снимался в таких фильмах, как… — Ой, ты такие не смотрел. Тебе рано еще. Не отпуская его руки, Антон смеется, запрокинув голову. Ничего такого уж смешного Арсений не сказал, но приятное тепло расползается в его животе. — Мне тридцать, — сообщает Антон, отсмеявшись, — а у тебя какая категория фильмов, пятьдесят плюс? Наконец, все ногти на руках оказываются покрыты блестящим черным лаком, и Арсений с неожиданным удовольствием рассматривает свои пальцы. Их немного покалывает от фантомных прикосновений Антона, того лучше — то есть хуже — чувствуют себя запястья, которые трогать в его случае — почти запрещенный прием, но он старается отвлечься, потому что впереди ждет гораздо более серьезное испытание. — Слушай, — говорит он нерешительно, — я в сандалиях пришел, а дороги не такие были чистые… Или педикюр тоже обязательно сухой? — Садись, помою сначала твои ножки, — тон шутливый. Арсений непроизвольно сглатывает. — А у вас тут девушки не работают? — Стесняешься? — Просто спрашиваю. Антон убирает инструменты в пакет и, поднявшись из-за столика, снова манит Арсения за собой и ведет его теперь к более массивным бледно-зеленым креслам, перед которыми разместился ряд ванночек с кранами. — Работают, даже две, но сегодня у них выходной. А в сиесту я всегда тут один, такое законодательство. — А на тебя оно не распространяется? — Я владелец, — Антон поддергивает юбку и опускается на низкий пуфик перед креслом. Его бесконечные ноги вписываются в пространство довольно ловко, но сесть перед ним — все равно где-то на грани арсеньевских возможностей. — Давай, я тебя не съем. Арсений приземляется в кресло боком, неловко, стараясь не попасть сандалиями в ванночку, и, скрючившись, высвобождает пыльные ноги из ремешков. — А ты не футфетишист? — вопрос предназначался для того, чтобы разрядить обстановку. Но вместо этого он видит, как Антон хмурится, и желудок сразу предательски сжимается. — Сомневаешься в моем профессионализме? — тон у хозяина заведения, тем не менее, остается дружелюбным. — Нет, — торопливо отвечает Арсений, поскорее опуская ступни в ванночку. Вообще, он уже мылся сегодня, и даже больше, чем просто мылся — если бы Зэкари не попытался за ужином выяснить, сколько Арсений хочет получить денег за продолжение свидания, то сейчас его ноги не оставляли бы разводов на белом пластике, а упирались бы, может быть, в хрустящие от свежести простыни отеля Estásdurmiendo. Ему неловко, и взгляд его мечется, пока не падает на маленькую радугу, наклеенную на стену за ресепшеном. — Эм, — бормочет он, — я вообще-то сам люблю, когда мне трогают ноги. Антон вдруг дергается — Арсений панически переводит на него обратно взгляд — но тот всего лишь снова ржет. — Господи. Ты вообще соображаешь, что несешь? — Нет, — честно отвечает Арсений. Щеки его печет. — Ну, теперь я тебя точно буду мыть по-клоунски, — предупреждает Антон, — а то теншон будет, знаешь ли, непереносим. Сознание Арсения застревает где-то между «я тебя буду мыть» и «теншоном», но Антон, очевидно, не собирается ему дальше помогать, а решительно берет его левую ступню в руки и начинает обмывать ее тепленькой водичкой. Спрашивать, не полагаются ли ему перчатки, Арсений не рискует — во-первых, он и так уже достаточно наспрашивался, спасибо, что не выгнали, а во-вторых, он не уверен, что будет хуже в данном случае — мытье голыми руками или руками в тонком латексе. Антон не подводит — моет, действительно, как младенца, приговаривая что-то типа «ути грязненькие ножки, сейчас мы вас как намылим, да как натрем, да как накрасим», а Арсений сидит, вцепившись руками одна в другую, и дышит — на этом его доступный функционал теперь заканчивается. Не такие уж у Антона великолепные руки, и сам Антон не такой уж великолепный — убеждает себя Арсений — знавали наши ноги и получше обращение — несомненно… Он не знает, входит ли массаж ног в список обычных процедур на педикюре, но Антон легонько разминает ему ступни, по очереди, одну за другой, сначала руками, а потом через полотенце, что неожиданно оказывается чуть ли не еще более приятно. Покончив с этим, он принимается рассматривать фронт своих ногтевых работ. — Расслабь ногу. Ты напрягся, кажется, что ты меня сейчас лягнешь. Арсений смотрит на ступню, теряющуюся в длинной усеянной кольцами ладони, несмотря на свой гордый сорок четвертый размер, и просьбу понимает не сразу. Осознав, что к нему обращаются, он делает какое-то движение задом по креслу, которое никак нельзя вписать в категорию расслабления — и осознает, что у него стоит. Ну, не полностью. Но… — Перерыв? — спрашивает Антон почти нежно, глядя на него снизу вверх. Его голая коленка выглядывает из-под юбки. Он сидит, несмотря на свой наряд, совершенно по-пацански, но при этом он — в ногах у Арсения. И у того, кажется, подскочило ко всему прочему еще и давление. — Попить можно? — просит он жалобно. — Ща, — Антон поднимается с пуфика, сразу обратно становясь огромным, и Арсений отводит глаза. Вернувшись от кулера, который Арсений не заметил, он протягивает Арсению пластиковый стакан. Тот пьет мелкими глотками, стараясь унять сердце и успокоиться. — Ты чего так разволновался? Как бы тебе объяснить, думает Арсений. Арсений приехал в Таррагону четыре дня назад. Официально съемки начинались завтра, а до этого шла подготовка, всякие примерки костюмов, настройки камер под разные комбинации актеров в кадре, проверка звука и прочая малоинтересная рутина. Арсений успел познакомиться со своим массивным сценическим отцом и с высокой невестой, которую по сюжету его герой бросал, не сумев справиться с грузом ответственности стабильных отношений. Сережа по телефону смеялся, что попадание близковатое, но Арсений возмущался и шуток этих не принимал. Не было у него проблем с принятием стабильных отношений. Просто человек должен был появиться правильный — такой, который выдержит изрядный срок, исполненный увиливаний, уходов от ответов, наебалова разной степени тяжести, пропаданий с горизонтов и хронической неспособности говорить прямо и что-либо обещать. По прохождении сего испытательного срока Арсений становился шелковым, как новый шейный платок, купленный им в открытом магазинчике у отеля, а еще мягким, ласковым и послушным. Честное слово. — Ну ты и пиздун, — неправильного мнения Сережи, впрочем, никто и не спрашивал. Кандидаты, в основном, сбегали раньше, чем у них появлялась возможность все это проверить. А некоторые и сами не стремились к чему-то серьезному, и переставали отвечать на сообщения раньше, чем это успевал начать делать он. С последним, Алексом-звуковиком с прошлых съемок, произошло что-то среднее — оба одновременно перестали писать друг другу, а когда Арсений каким-то томным вечером подумал, что ему что-то очень скучно и грустно сидеть вот так одному на своей кухне, и набросал Алексу короткое заманчивое сообщение, тот ответил, что второй месяц уже как пребывает на Бали, и, кажется, встретил там любовь всей своей жизни. Раздираемый одновременно завистью, возмущением и восторгом от того, что такое бывает, Арсений удалил его контакт. Это было пять месяцев назад. Жизнь в последующий отрезок была заполнена пробами, фотосессиями, а еще больше — бесконечными разговорами со своим менеджером и с чужими продюсерами, а заодно и рекламщиками, потому что кушать было тоже что-то надо. Арсений снялся в рекламе часов, снялся в рекламе ботинок, и совсем было собрался грустно сниматься в рекламе лекарства от вздутия живота, как подвернулась возможность сгонять на съемки в Испанию, потому что по сюжету там требовался русский эмигрант-неформал, и их общий с режиссером друг замолвил за Арсения словечко. В первый же день в Таррагоне он понял, что никто вокруг почти не говорит по-английски, а если и говорит, то в рот ебал необходимость это делать. А еще он понял, что нет абсолютно ничего на свете прекраснее кондиционеров. Красоту старого городка нормально воспринимать можно было только после захода солнца. Единственным местом снаружи, где было комфортно находиться в любое время суток, оказалось море, но времени на купание было маловато — к тому же, Арсений на первой же попытке искупаться ночью вляпался в стайку склизких медуз и теперь смотрел на воду с подозрением. Таким его и встретил Зэкари — отфыркивающимся от текущей с волос воды, взъерошенным и злобно пытающимся натянуть шорты на мокрые ноги в свете одинокого пляжного фонаря. Зэкари был высоким блондином и немцем, Арсения слегка повело от его акцента и от общей романтики обстановки — звезд, скажем, над головой было ну просто неприлично много — и он согласился встретиться с новым знакомым через два дня в дорогом местном ресторане. Великой любви Арсений не ждал, на большую часть местных деликатесов со щупальцами и жабрами смотрел криво, но трахаться хотелось неимоверно. Но он никак не рассчитывал, конечно, что его примут за эскорт. Зэкари был симпатичен внешне и как идея, Алекс был легок на подъем и не сердился на юмор Арсения, предыдущие кавалеры и редкие барышни безусловно, каждый обладали какими-то своими достоинствами, иначе Арсений с ними бы и не мутил. Но давненько его не прошибало таким смятенным возбуждением, когда его просто жамкали за ногу. Было ли тут дело в запрете — подкатывать к служащим из бьюти-сферы каждый дурак знает, что моветон — или в банальном недотрахе у Арсения — или в том, что этот Антон, будучи совершенно ему незнаком, сразу вошел в какой-то слишком близкий, панибратский почти с ним контакт? Или оно было просто-напросто в том, что Антону ужасна шла эта ебучая юбка и весь вид у него был такой, что его хотелось сожрать? Так или иначе, Арсений понимает, что ему пора уходить, и чем быстрее, тем лучше. — Долго еще? — спрашивает он вместо ответа. Антон нависает над ним. Взгляд его бегает по лицу Арсения, спускается по шее ниже и скользит по животу туда, где в ширинку неоправданно крепко упирается изнутри. — Арсений, — говорит он, впервые называя его по имени, и тот сглатывает, чувствуя, как трепещут его ресницы, — скажи мне, может быть, я неправильно считываю ситуацию, но… Арсений вновь смотрит на свои ноги. Они голые и чуть влажные, всовывать такие обратно в грязные сандалии кажется сейчас преступлением. — Не, — он кашляет и начинает заново, — не неправильно. Антон отодвигает тазик и опускается на колени. Солнце подсвечивает его волосы уже совсем оранжевым закатным светом. — Нас кто-нибудь увидит, — шепчет Арсений. Губы его уже улыбаются. — Угу, — Антон тянет руку и нажимает что-то на стене. С громким скрипом на окна надвигаются жалюзи, и становится темно. Стойка ресепшна и часть подоконников подсвечены розовым неоном, который теперь вместо солнца бликует в пирсинге Антона, в его кольцах и в лукаво блестящих глазах. Он подается ближе к Арсению и тянется к его ширинке. — Да? Арсений сам стаскивает с себя шорты и садится на услужливо предложенное чистое полотенце, упирая обе пятки о край кресла — малопристойная поза, но ставить босые ноги на пол ему тоже не хочется. — Чего без трусов ходишь? — Жарко, — врет Арсений. На самом деле он собирался покорять таинственных кавалеров после ужина, и долго выбирал в гостинице, что надеть и чего не надевать. Трусы не прошли кастинг. Антон тянется выше, минуя его напряженный член и мягко тычась ртом ему в губы. Арсений удивленно пускает его внутрь. Это оказывается неожиданно приятно, хоть человек перед ним незнакомый, и даже алкоголя в крови у Арсения нет — но вместо того, чтобы зажиматься, он толкается своим языком навстречу Антону и прикрывает глаза. Они целуются, и это хорошо, даже слишком хорошо. Антон просовывает руки Арсению за спину и сильно жмет его к себе. — Кайф, — удовлетворенно мычит он, — нравишься мне. Арсений кусает свою губу и снова улыбается — иногда это лучшая тактика, если не знаешь, что отвечать. Чужая ладонь, уже столь интимно знакомая с другими частями его тела, обхватывает его член и начинает гладить, незамысловато, но очень приятно. Арсений упирается взглядом в юбку, топорщащуюся спереди. — А ты, ну… — По-русски все эти слова звучат глуповато, — улыбается в ответ Антон. Видимо, он понял, в чем состоял вопрос, — но если ты насчет моего наряда беспокоишься, то нет причин волноваться, я тебя и в юбке выебу. Арсений расширяет глаза, и Антон спешит добавить: — Не сейчас, конечно. Если ты захочешь, потом. — А почему ты, кстати, в этой юбке? — сипло спрашивает Арсений, хотя это сейчас его интересует в последнюю очередь. — Потому что выглядит пиздато, — безапелляционным тоном отвечает Антон. Спорить с ним нет никакого резона, он совершенно прав. — Можно сейчас, — тихо говорит Арсений, краснея. Краснеть он не собирался, но его лицо его не спрашивает. Антон сползает чуть ниже, внимательно глядя ему между ног. Арсений втягивает живот, но в таком положении это, кажется, не имеет особого эффекта. Антон критиковать ничего явно не собирается. — Люблю это все, — говорит он, — такой ты гибкий, кошмар. — Давно не было мужика? — с ехидством уточняет Арсений, борясь с желанием прикрыться. — Давно, — поверить в это сложно — Антон объективно хорош собой. С другой стороны, Арсений тоже, прямо скажем, не урод, а пять месяцев уже как живет только со своей рукой и фиолетовым мягким силиконом. Который остался в Питере, к слову. Иметь разговоры с таможенниками во время спонтанных проверок Арсений не собирается. Поначалу Антон слегка дразнит Арсения, щекоча кончиком языка, но потом берет, насаживаясь до конца, как надо, создавая плотный сладкий вакуум. Рот у него огромный, язык — вообще мечта поэта-гигантомана. Отрываясь от члена, он лезет им всюду, тыкается Арсению под яйца, щедро облизывает и там. Арсений сползает с кресла, все более бесстыдно подаваясь тазом навстречу Антонову лицу. Ему очень хорошо, поза наполовину распятой лягушки оказывается очень возбуждающей. — Мне так будет немножко неудобно, — задыхаясь, говорит, наконец, Антон. Его подбородок блестит, и Арсений даже рад, что он притормозил, становилось уже опасно, — ты хочешь сверху или, может, у стойки? Арсений представляет, как эротично залезает к сидящему Антону на колени, и эта картинка ему нравится, но сейчас ему больше хочется, чтобы его накрыли тяжелым телом — слишком часто ему приходилось в последнее время справляться собственными усилиями. — Или хочешь, развернись и, ну, упрись грудью в кресло. На Арсении все еще имеется его футболка, но ему все равно чуток брезгливо. — Ты ведь не всем клиентам так говоришь? — Только хорошеньким актерам. — У стойки, — решает Арсений, — но дай мне какие-нибудь тапки сначала. Позже, когда его ноги в белых одноразовых тапках безнадежно разъезжаются по скользкому полу, а Антон, шумно сопя, раскачивает бедрами, натягивает его все туже и лучше, задевая краем юбки, и то придерживая за бедра, а то пощипывая легонько за твердые соски, Арсений чувствует, что наконец-то ему в этой чертовой Испании действительно начинает нравиться. ** — Арсений, — к нему подбегает единственный русскоговорящий ассистент на площадке, — велели передать, что задерживаются еще на полчаса. — Молодцы какие, — настоящей злости он не испытывает. Тело чуть саднит, мышцы бедер гудят, на загривке где-то под линией волос розовеет укус, но настроение его однозначно на высокой отметке. — Попросили тебя пока прогнать последний диалог с Алайной, — извиняющимся тоном добавляет парнишка. Арсений — птица не слишком высокого полета, время оскаров еще только впереди, так что с ним можно было бы и попроще, но он ценит эту вежливость. — А где она? — В гримерке должна быть. Арсений спрыгивает с ящика, на котором сидел, чтобы попадать под струю работающего уличного вентилятора с холодным паром (гениальное изобретение человечества), и отправляется на поиски своей партнерши. Она, действительно, обнаруживается в длинном трейлере с зеркалами, где визажистка наносит ей последние коричневые штрихи на изгибы бровей. Визажистка Арсению незнакома. — Gracias, — заметив Арсения, Алайна благодарит девушку и встает со своего кресла. Та что-то говорит ей, и Арсению чудится в ее речи знакомый акцент. — Where are you from? — спрашивает он, улыбаясь. Алайна смотрит на него с удивлением — возможно, она ожидала, что интерес он будет проявлять только к ней, но Арсений готов одаривать своим вниманием всех дам, которых только встречает на своем пути — по крайней мере, полезно, чтобы они так считали. — Moscow, — отвечает девушка. — Серьезно? — изумляется Арсений. Она не выглядит русской — хотя теперь кажется, что если смыть крепкий загар, то картина изменится. — Не, я из Воронежа, — ухмыляется девушка, — меня Ира зовут. А тебя Арсений, да? Норм, что я на «ты»? Арсения чуть-чуть флэшбечит, и он издает вежливый смешок: — Норм. А почему говоришь тогда, что из Москвы? — А кто тут знает Воронеж? Так проще. — Ну, тогда я из Омска, — Арсений делает неопределенный жест рукой, подразумевающий собой что-то северное. — Вот и познакомились. Ладно, давай, иди работай, а то меня сейчас сожрут взглядом вот этим вот, чувствую. Пересечемся после съемок? Если хочешь, я тебе покажу, где у нас тусуются. — Договор, — Ира вежливо кивает Алайне и говорит ей что-то по-испански. Та, хмыкнув, выходит из трейлера, делая знак Арсению, чтобы тот следовал за ней. Ира, по прикидкам Арсения, младше его лет на десять, и, вероятно, ее понимание классных тусовочных мест существенно отличается от его. Впрочем, будет глупо через две недели отправиться домой, так и не посмотрев интересной ночной испанской жизни, кроме той, которую ему уже попытались обеспечить медузы. — Vale, — говорит Алайна, опираясь бедром об один из беспорядочно рассеянных между трейлерами складных столов, — empezamos? Телефон в кармане Арсения коротко жужжит. Какой диалог я забыл замьютить, думает он. Пришедшее сообщение — от Антона, уже второе за утро. «Было классно», — значилось в первом, прочитанном и неотвеченном. «Чего делаешь вечером?» — в новом. — Let’s go, — говорит Арсений Алайне, пряча телефон в карман. ** Вечером он не идет никуда — съемочный день с непривычки выматывает его в хлам, и он доползает до своей гостиницы, принимает душ, заворачивается в белые прохладные простыни и засыпает, как будто его выключили. Надежды, что ситуация быстро изменится, нет, следующий день оказывается еще более загруженным. Он мимоходом здоровается с Ирой и извиняется, но она только пожимает плечами — очевидно, она или изначально была довольно расслабленным человеком, или тут переняла общую испанскую неторопливость. К концу третьего дня у него появляется ощущение, что съемки затянутся, и через две недели он отсюда не уедет. Он пробует спросить об этом у одного из кастинговых ребят, но тот отмахивается, мол, мы купим тебе другой билет, не переживай. Легко сказать. Может, Арсения дома кот ждет. Никакой кот его не ждет, конечно, нигде, кроме одного кота в юбке — после первых двух сообщений Антон не остановился и прислал еще несколько, а сверху докинул смешной мем с иностранцами на пляже. Глядя на пузатого мужика на песке, Арсению вновь захотелось искупаться, и он даже решил вечером рискнуть насчет медуз. Поджав губы, он ставит на картинку огонечковую реакцию. Он не то что не хочет отвечать Антону — но времени на романы у него нет, секс уже случился, а влезать во что-то сложное он не видит смысла. Тем более, что Антон в переписке уже не казался самоуверенным сексуальным нахалом в юбке, а превратился во что-то более милое и в чем-то даже детское, вкрашившееся — а такого Арсению точно было не надо. Вечером Арсений надевает под шорты плавки, наматывает на руку полотенце и бредет к морю. Песок на пляже уже подостыл, пятки не печет, но он все равно пугливо озирается, потому что если маникюром тут никого не удивишь, крашеные ногти на ногах его все-таки самого несколько смущают. Хотя никто на пляже, конечно, не сможет заподозрить, каким образом они были получены — а ведь в этом сюжете присутствовал Арсений, обессиленный, заласканный и весь мокрый, звездочкой валяющийся на бледно-зеленом кресле, и Антон, бережно придерживающий его стопы, заканчивающий все-таки свою работу, и делающий это, надо сказать, очень аккуратно. Настоящий профессионал. И где только выучился? Арсений никогда уже не узнает. Он прячет телефон в недра шорт, хотя это едва ли спасет его, если что, придавливает шорты сандалиями и, разбежавшись, окунается в молочно-теплую воду. За три дня его мышцы успели отойти, никаких следов бурного вечера, кроме гель-лака, на его теле уже не осталось, и Арсений против воли думает, что жаль, что Антон оказался таким энтузиастом — будь он более отстраненным, можно было бы с ним встретиться до отъезда еще раз, потрахаться хорошенько, а так — слишком неловкой выйдет встреча. Антон к тому же, уже два раза его куда-то звал, а Арсений сливался, и сейчас менять свою тактику было бы странно. Или он просто долбоеб, у которого все всегда идет по одному сценарию. И к чему это приводит? Что в питерской квартире его даже кот не ждет. Настроение несколько портится, и Арсений заворачивает к берегу. Около его сандалий трутся какие-то подростки, и он спешно выходит на берег. Телефон, к счастью, оказывается цел, но в душе все равно поселяется неприятное ощущение. ** Из-за мучающих его мыслей о собственном отвратительном характере он плохо спит, и новый съемочный день дается ему труднее предыдущих. — Арсен, — окликает его Ира, — что такой грустный? — Хуй сосал невкусный, — отвечает он себе под нос. Обеденный перерыв тут всего полчаса, режиссер француз и сиесты не признает — как он объясняет это законодательно, Арсений не в курсе, да и не его это дело. Его дело получать деньги по контракту за каждый съемочный день. — Ну, это можно исправить, — улыбается Ира. Ее светлые выгоревшие на солнце волосы зачесаны в высокий хвост, на лбу красуются дорогие очки — вот кому бы сниматься сейчас, мрачно думает Арсений, а от себя лично могу обеспечить только профессиональные мешки под глазами. — Надеюсь, ты про свой, — вообще, они не так уж близки, но почему-то ему кажется, что Ира не разозлится, ведь она явно принадлежит той категории современной молодежи, что прошли огонь, воду и мемы из начала двухтысячных. Еще и в Испании живет. Наверняка у нее лучший друг гей, а сиблинг подружки колет тестостерон и гордится растущими усиками. Интуиция его в этот раз не подводит — Ира смеется и пихает его локтем в бок: — Только если резиновый. Такое тебе нравится? — А тебе? — спрашивает он несколько оторопело. — Зависит от. Но вообще, серьезно, Сень, ты чего такой смурной? Пойдем выпьем сегодня? Завтра все равно выходной, с ребятами познакомлю. — Да твои ребята, небось, еще пешком под стол ходят, — он глядит в сторону помощника режиссера, который делает ему какие-то неопределенные знаки. — Это ж какой должен быть стол, — хмыкает Ира, — а тебе, можно подумать, девяносто семь. Я видела твою анкету, не виляй. Ты дед, конечно, но не очень еще дряхлый. — Ладно, — сдается Арсений, — только зайди за мной сюда, я с вашими такси в жизни не разберусь, да и дорого оно. — Тут близко, пешком дойдем. Остаток дня проходит относительно успешно — все их сцены с Алайной сегодня без слов, и Арсению не приходится изображать ужасный преувеличенный русский акцент, как того обычно требует режиссер. Алайна им, впрочем, недовольна — Арсений не знает, где успел ей нагрубить, или чего не сделать, что надо было обязательно сделать, но это, увы, обычный ход развития его отношений с одинокими гетеросексуальными барышнями, даже когда его участие в происходящем минимально. На перекуре он проверяет телефон — больше по привычке, хотя ему немного интересно, успокоился Антон уже или нет. В сообщениях светится одно непрочитанное голосовое от мамы — послушаю в номере, делает мысленную зарубку Арсений — фотки каких-то рулей от Сережи, тот собирается перекупать очередную машину — и да, два новых от Антона. «Хочется тебя увидеть еще, если честно». И еще через два часа — «Просто напиши, если заскучаешь». Заходит, можно сказать, со всех сторон, и все эти стороны — милые. Арсений вздыхает и прячет телефон. Антона нельзя назвать сталкером, потому что Арсений на некоторые его сообщения за эти дни все же ответил — правда, почти односложно, и больше смайликами, чем буквами, но ответил. А надо бы прекратить морочить человеку голову и просто его блокнуть. Ира машет ему, и он идет к ней навстречу, ощущая свежесть на лице, с которого только что стерли грим, и поудобнее устраивая лямку на плече. Можно было бы оставить рюкзак до завтра в общем трейлере, но там лежит кошелек, футляр с очками, легкая толстовка и прочие мелочи, которые могут пригодиться позже. — Любишь клару? — спрашивает Ира. Он уже знает, что так здесь называется пиво с добавлением лимонного сока. — У меня от пива голова болит, — врет он. На самом деле от пива у него происходят в организме совсем другие вещи, но об этом ей знать необязательно, — я могу выпить вина или чего-то покрепче. — Ну можно в рестик просто сходить, сангрии выпить. — Не, «в рестик» скучно. Я найду, что выпить в любом баре или клубе, ты за меня не беспокойся. — Ладно, — тянет Ира, — тогда действуем, как запланировано. Бар называется Casi cierto. Подождем только минутку, сейчас мальчик мой подойдет сюда. Остальных уже там встретим, они скорее всего на месте. Они тебе понравятся, там один такой же дед, как ты… Но Арсений ее уже не слушает. — Антон? — спрашивает он, застыв на месте. Пальцы автоматически стискивают лямку рюкзака. Либо этот ненормальный пришел выуживать его после съемок — либо Арсению надо сложить два и два про русскоязычных молодых ребят в малюсеньком испанском городке. — Антош, — ласково зовет Ира, — познакомься, это Арсений. ** Рассматривая себя в зеркало барного туалета, он думает, что ничего банальнее, чем зеркало барного туалета, в его ситуации и придумать нельзя. Но ему надо было подышать и собраться с мыслями. Бар оказался в двенадцати минутах ходьбы от площадки. Ира с Антоном всю дорогу трещали, будто не виделись лет сто, в то время как Арсений чувствовал себя самым глупым дураком, каких только порождали на белый свет. Не потому даже, что оказалось, что у Антона есть девушка, а потому, что Арсений напридумывал себе черт знает чего насчет ситуации с ним в целом. Чувство собственного величия его оказалось настолько высоко, что он искренне принял Антона за наивного влюбившегося олененка, все сознание которого заполонилось великолепным Арсением, тогда как в реальности оказалось, что Антон просто очень дружелюбный малый. Малый, который совсем не малый, а большой, который целует свою девушку в носик, обнимается со всеми друзьями втрое дольше среднестатистической нормы — и — да, трахает иногда своих клиентов стоя, но, видимо, просто от всей широты своей двухметровой души. Душа такого же роста, что и тело? Арсений мотает головой и старательно плещет в лицо холодной водой. Учитывая жару на улице, это в любом случае ему не повредит. Антон не смутился, увидев его, напротив — он просиял, и теперь считать его гнусным изменщиком не получалось даже нарочно. Наверняка он состоит в каких-нибудь супер-современных трижды-обговоренных открытых отношениях, которые Арсений, честно признаться, в рот ебал. Он как-то больше привык к недоговариванию и неоднозначностям, извините. Дверь в туалет открывается, и помещение целиком заполняется Антоном (и, вероятно, его душой). Арсений ни с кем настолько высоким раньше в жизни не… общался. — Ты чего тут? — Сейчас вернусь, — напряженно отвечает он, отводя взгляд. — Слушай, — говорит Антон, и плечи Арсения автоматически поджимаются ближе к ушам, — я подумал — может, я тебя достал всякими сообщениями своими — соррян, я, кажется, перегнул. Просто хотел тебя увидеть — но я уже понял, что на тебя лучше не наседать. Извини, бро! — Серьезно? — голос у Арсения вдруг прорывается какой-то тонкий. — «Бро»? Теплая ладонь приземляется на его плечо. Светлые глаза вглядываются в его с видимым беспокойством: — Я что-то не так сделал? У Арсения нет на это ответа, потому что мыслей у него в голове где-то около нуля. Он определенно чем-то недоволен, но чем? Антон оказался не сталкер — не наивный невдупленыш — не будет преследовать Арсения назойливо — они один раз классно потрахались и можно теперь спокойно жить дальше. Так чем же так царапает изнутри? — Часто спишь с клиентами? — спрашивает он холодно. Тепло исчезает с его плеча. Выражение лица у его двухметрового визави меняется — с обеспокоенного на виноватое. — Сень, а ты, ну, подумал, что… Этого Арсений вынести уже не может. Кто там смеется над ним сверху? Час назад он был уверен, что встреть он Антона случайно на улице, то возникнет неловкая сцена объяснения, где один человек нравится другому, а второй вынужден его осаживать. Каким таким невообразимым макаром они поменялись в этом сюжете ролями? Он выходит из туалета, не оборачиваясь. Хочется скорее покинуть этот бар и, возможно, город, но его рюкзак остался у одного из высоких столиков, и он возвращается за ним, резко рассекая пространство локтями. За пару таких движений приходится извиняться, он бросает людям короткие «perdon, perdon», надеясь, что тусовка Иры занята каким-нибудь шумным разговором и можно будет сбежать незаметно. В баре празднуют чей-то день рождения, и всюду висят шары, на которых написано «С 17 марта!». Арсения не замечает никто, кроме, собственно, Иры, которая поворачивает к нему голову и удивленно смотрит на его суетливые движения, подняв красивые брови. — Я домой. Срочный звонок. Она кивает — русые пряди падают ей на щеку — и он вдруг думает «а она знает?» и эта мысль заставляет его схватить рюкзак и, ни с кем уже не прощаясь, окончательно выместись из помещения. ** Дни сливаются в один пестрый калейдоскоп, но не тот, что бешено трясут, а тот, что лениво перекатывает яркие осколки внутри своего скромного тела, показывая перетекающие друг в друга узоры. Съемки, действительно, затягиваются. Каким-то непонятным образом уже через два дня после инцидента с баром Арсений оказывается у Иры дома. Объяснить себе логики такого поступка он не может — но вероятнее всего, дело в испанской тягучей расслабленности, наплевательскому отношению к тому, на что только можно наплевать, и, конечно, в микроскопичности городка. Ира просто ведет его к себе домой после очередного долгого мотора с Алайной, и усталый Арсений просто соглашается. Дома у Иры оказывается куча мягких ковров и цветных подушек, на которых можно валяться, и кальян, и какие-то люди, и большая дружелюбная собака, и большой дружелюбный Антон, гремящий на кухне стеклянными лотками с лазаньей. Он еще и готовит, подумал тогда Арсений, который за всю жизнь научился только правильно солить пельмени и вовремя снимать яичницу с огня. Будь он на десять лет помоложе, он бы внимательнее отнесся к прочим окружающим — а они тут были разнообразны — и смешная андрогинная парочка с дредами, и высокий вполне конвенционального вида мужик с приятным басовитым смехом, и довольно характерный гей, такой, каким его себе представляешь при словах о загнивающем западе — подумав, с чем это может быть связано, Арсений решает, что, в первую очередь, с густым слоем тональника на лице. Были у Иры и подруги, остроумные, быстрые в своей мимике и жестикуляции, трясущие кудрями, говорящие на гремучей смеси испанского и английского… Арсений, в конце концов, познакомился с ними достаточно, чтобы знать имя и примерную область интересов каждого, и возвращался сюда раз за разом, сам не зная, почему. На съемках между моторами все говорили по-испански, Алайна перестала с ним взаимодействовать вне камер на каком-либо языке — да и в целом рабочий день не располагал к расслаблению. В отеле было скучно, на пляже и на улицах города — одиноко, и если на утренней пробежке — на которую он себя все-таки вытаскивал, хотя приходилось вставать очень рано — его спасали наушники, то вечерами его все-таки тянуло к людям. В итоге он лежал на этих самых цветных подушках, старательно игнорировал кальян, пил вино, которым Ира запаслась ради него, вел какие-то ни к чему не обязывающие беседы, и — нравился окружающим. Он отчетливо чувствовал это. От него были в восторге все, кроме одной из незанятых Ириных подружек, которая явно хотела от него чего-то, но после первых двух его визитов внезапно окрысилась и прекратила быть милой. Остальные с удовольствием расспрашивали про Питер, радовались его каламбурчикам на разных языках, даже если они пестрели грамматическими ошибками, требовали показать, как он встает на мостик и шпагат и просто создавали фоновое замечательное ощущение, что Арсений интересен и привлекателен. И все бы было в порядке, если бы не Антон. Антон, который рассеянным жестом ерошил Ирины волосы, готовил, рассказывал забавные истории о клиентах, рубился в приставку с басовитым мужиком и вел себя как человек, которого решительно все в этой жизни устраивает. У которого были, как минимум, три разные юбки и несметное количество смешных штанов, с мотней, с косыми молниями, с бахромой. Который, задержавшись на работе и войдя позже остальных, менял эти самые мотни и юбки на что-то более домашнее, никого не стесняясь, светя длинными загорелыми ногами и добродушно ругаясь под нос, когда не попадал в штанину. Который снимал с рук часть колец, но не все, иногда меняя их по какому-то собственному усмотрению на другие, и нисколько этого тоже не стеснялся — ему явно нравился сам концепт украшений, блестящих, разных, сложных. Рядом с голым лицом Ирки его проколотая физиономия смотрелась еще экстравагантнее, особенно, когда он прижимался к ее волосам щекой. Смешливый, внимательный Антон, который радовался каждой его шутке и ловил каждый его прикол, следя за ним своими добрыми и восторженными глазами. Антон, который работал в салоне красоты и красил людям ногти и волосы, Антон, который никогда не смог бы жить в другом, жестоком, ограниченном, не расслабленном до самого максимума мире. Антон, которому Арсений совершенно ничего не мог предложить. Когда в очередной вечер Ирка говорит, что Антон сегодня не вернется домой, потому что у него дела в соседнем городе, по острой боли где-то в районе солнечного сплетения Арсений понимает, что влюблен. ** Съемки задерживаются еще на неделю, но есть ощущение, что и это не предел. Режиссер просит Арсения подвинуть свои дела, и Арсений, нахмурившись, обещает постараться, хотя никаких запланированных мероприятий на родине у него, если честно, нет. Менеджер его только ставит одобрительные смайлики в телегу, потому что больше съемочных дней — больше зарплаты им обоим. Арсений слегка теряется в собственном отношении к происходящему. Он уже не знает, что ему, на самом деле, нужно. Хочет ли он домой? Или хочет зависнуть в этой странной реальности чужой страны еще на подольше? Поговорив с режиссером и пообещав сдать очередной билет, он идет по привычной сонной улице, изгибы которой знает уже наизусть. Ирина квартира встречает его небывалой тишиной. Где-то только негромко работает вентилятор, наверное, в спальне, в которой он никогда не был. — Ирка сегодня у стоматолога, — говорит Антон. Он моет что-то в раковине, повернувшись спиной к двери, — но ты проходи, будешь сангрию? Жарко сегодня, я решил побольше намутить. — Здесь всегда жарко, — автоматически отзывается Арсений, делая несколько шагов вглубь квартиры и озираясь, — а где остальные? — Не знаю, позже придут. Айван что-то говорил про кашель, может быть, заболел, а остальные… Не знаю. Что-то про вирус какой-то писали в новостях про новый. Да ты проходи, проходи. Он сегодня в салатовых шароварах и простой темной безрукавке, на плече его — веселенькая татуировка из числа тех, что люди делают бездумно, потому что в эту секунду их насмешил какой-то мультяшный персонаж или мем. Не тема Арсения — пока он не состоявшийся актер кино, он не может позволить себе вольностей со своим телом. Поддернув собственную простую рубашку, он опускается на диван. — Не хочешь переодеться? Он представляет себя в вещах Антона — и думает не о том, как нелепо будет выглядеть, а о том, каким запахом будет окружено его тело. Не факт, что это хорошая идея. Антон не переспрашивает. Закончив все необходимые манипуляции, он несет к журнальному столику графин с розовой сангрией, в котором плавают лед и кусочки апельсина. Налив им обоим по стакану, он плюхается на диван рядом с Арсением, широко разводя шароваровые колени. Арсений торопливо делает глоток. — Может, кальян покурим? Арсений всегда отказывался, но сейчас, когда Антон смотрит на него теплым своим взглядом, и вокруг никого, а обстановка интимна до страшного, он почему-то кивает. Острые вечерние лучи падают в комнату, золотя поверхности и предметы, и Арсений вспоминает, каким красивым был Антон в день их знакомства, там, в салоне. Как чутко понял все, чего хотел Арсений, как волнующе держал его руки, как дурашливо мыл его ноги, как крепко сжимал всего его — после. Все-таки пора в Москву. Здесь становится слишком больно. Антон непозволительно сексуально втягивает щеки, раскуривая маленький кальян, и Арсений смотрит на него, позволяя себе не отворачиваться. Он только что решил, что больше не придет сюда, теперь можно и смотреть. Взяв протянутый ему наконечник, он неловко прикладывает его к губам и делает первую пряно-грушевую затяжку. Почему-то кальян отдает еще чем-то странным, чего это запах? В голове всплывает воспоминание, как в детстве его привели в районную поликлинику сдавать кровь, потому что он был слишком бледным, и мама испугалась, что у него может быть низкое железо. Дым кружит голову. — Ты такой красивый сейчас, — говорит Антон. Арсений устал. Он устал, но не от съемок и работы, а от чего-то другого, от себя, от невнятности своей жизни, от того, что прошлое ощутимо сливается в один пестрый непроглатываемый ком. Устал от того, что Ира существует, хотя она ничего ему не сделала и всегда только приходила на помощь, когда это требовалось. Устал от того, как хочется протянуть руку и приложить её к этой тронутой золотом щеке, ничего не боясь. Мир сужается до их дивана. Дым заполоняет собой все остальное, сворачиваясь в подсвеченные солнцем завитки. — Ты устал, Арсений. Арсений медленно моргает, пытаясь поймать ускользающие мысли. Антон, Ира, работа, неопределенность, необходимость скрывать то одно, то другое, ноющее, тягучее желание, непонятная гонка, страх быть нужным и еще больший страх — быть ненужным. Антон, Антон, Антон. Свободный, бегущий налегке Антон, который может делать то, что хочет, с собой и со всем, что его окружает. — Я люблю тебя, — лепит Арсений еле двигающимися губами. Лицо Антона оказывается совсем близко — бледное, у уголков глаз его появились морщинки, а металл исчез. — …очень много работал и тревожился, и тело не выдержало, просто не смогло ехать дальше. Сказали, так бывает, это ничего. Ты очень сильный… и очень молодец, знаешь, да, ты же это знаешь? И я знаю, мой хороший. Я никуда отсюда не уйду. Сейчас, вот сейчас — время просыпаться, Арсений. Fin