О сладостях и поцелуях

Хонджун питал особую любовь к выходным. В эти дни он мог делать все, что ему заблагорассудится, если эти планы не перечили расписанию его обожаемого парня; впрочем, ныне казусов произойти не должно было. Во всяком случае, Сонхва, тихонько пробираясь на кухню, уповал на это всей душой — он слишком хотел приятно удивить Хонджуна своими стараниями на боевом поле, которое когда-то было названо непримечательным «выпечка». Сонхва постоянно наблюдал, как рабочая неделя выматывала возлюбленного. Тот был частенько занят очередными проектами, число которых уже вовсе не укладывалось в голове, и к выходным бывал в кондиции не самой лучшей. На сей раз так и вышло — с целью спать до победного, Хонджун умилял Сонхва своими незамысловатыми разговорами во сне. Сама картина сладко спящего парня пробуждала странные нежные чувства, побуждающие на маленькие подвиги, и не поддаться этому наваждению — сущее преступление! Именно поэтому, как можно тише исследуя кухонные полки, Пак на ходу представлял себе удивленно вытянутое лицо и благодарную улыбку. Это точно того стоит! — Мука, мука, мука... — заветная упаковка оказалась в руках, но тут же встал вопрос, как аккуратно осуществитьее транспортировку. Критические размышления дали свои плоды: заключив, что сотейник, пожалуй, тоже ковш, Сонхва щедро зачерпнул муку и с победной улыбкой задумался уже больше о начинке, чем о тесте. Он точно знал о безграничной симпатии Хонджуна к вареной сгущенке, поэтому было логичным использовать именно ее. Забавно было наблюдать, как по-детски искренне наслаждается вполне себе взрослый человек такой простой вещью, как сладость. Впрочем, подумалось на периферии, сам он тоже не слишком далеко ушел; Ким вечно шутил — или не шутил, парень так и не разобрался, — что сама его кожа на вкус приторно-сладкая, будто с добротной примесью сахара. «Да уж, он-то точно знает!» — эта мысль заставила руку непроизвольно потянуться к шее; из груди вырвался хриплый смех, скрасивший безмолвную пустоту утренней кухни. Заветная жестяная банка, меж тем, была найдена с завидной скоростью, и в душе Сонхва робко хвалил себя за необходимую грацию на этом неоднозначном и коварном полигоне неустанно сменяющих друг друга блюд. И не сказать, что он не любил готовку; порой в этом деле находилась отдушина, остро необходимый душевный покой и хрупкое равновесие. Было, определенно было нечто очаровательное в том, чтобы смешивать те или ингредиенты, будучи даже не уверенным, что итог порадует. Но, так или иначе, кухня, казалось, не питала к Паку взаимной любви: то обожжется, то порежется, то и вовсе окажется придавленным упавшими рабочими материалами. А Шекспир ведь утверждал, что нет повести печальнее на свете, чем повесть о Ромео и Джульетте... Нет, повесть о Сонхва и кухне была гораздо трагичнее, он был уверен. Неразделенные чувства всегда сокрушительны! А сгущенку все еще нужно было чем-то открыть. И если сотейник — тоже ковш, то и нож сойдет за открывашку. Это стало официальной точкой невозврата. Нож предательски соскользнул и, ничуть не терзаемый сомнениями, самоотверженно впился в нежную кожу на указательном пальце Сонхва. Беспредел! Поэтому юноша вскрикнул скорее не из-за боли, а из-за этой жгучей несправедливости относительно его чистейших искренних побуждений. Так грезил сделать все бесследно и аккуратно, и пожалуйста, вот вам итог: он, понуро ищущий пластыри и перекись, и проснувшийся Хонджун с полотенцем на плече. Тот, нацепив свою коронную хитрую улыбку, облокотился о косяк и несколько секунд наблюдал за раненными метаниями возлюбленного. — Горе ты мое луковое, — коснулось слуха Сонхва. И правда: Ким, уже абсолютно неспящий, взял его ладонь в свою, чтобы изучить боевое повреждение, — жить будешь, — заключил в итоге и коротко поцеловал порез. А как он заклеивал таковой пластырем, это Пак уже и не вспомнит. Опомнился Сонхва лишь в момент, когда Хонджун звонко чмокнул его в приоткрытые губы. Это довольное выражение лица, этот задиристый изгиб губ, эти переливающиеся глаза; сколько бы ни видел, Сонхва каждый раз заглядывался и не мог осознать, что это столь же реально, как и он сам. Но не время предаваться нежным чувствам: задуманное еще не исполнено. — Конечно, буду, мне еще великие дела свершать, — насупился показательно парень, деловито отворачиваясь обратно к сгущёнке. Сзади, прямо за спиной, послышалось характерное хмыканье. Больше — ни звука, ни шороха, но спустя всего-навсего секунду Сонхва обнаружил себя уже лицом к Хонджуну. Тот бесцеремонно развернул, так еще и схватил за талию, а в следующий миг — вот же наглец! — посадил на соседнюю столешницу. При этом на точных чертах сохранялась ледяная невозмутимость, будто каждое его действие — само собой разумеющееся обстоятельство, не более. Так или иначе, выудив из нижнего шкафчика нож для консервных банок, Хонджун открыл подлую и крайне изворотливую сгущенку самостоятельно. — Что делать-то собрался, драгоценный? — наконец подал голос он. Сонхва нахохлился так натурально, будто зимой сидел на подоконнике рядом с воробьями и осуждающе смотрел на людей за окном, в тепле. Он оперативно надул и без того пухлые губы — надо же, какая наглость, какая неучтивость! Вопиющее вмешательство. Поэтому вместо ответа последовала попытка слезть с мебели и все-таки попытаться вернуть контроль над ситуацией в свои руки; Хонджун, однако, лишь удивительно быстро преградил путь к отступлению, встав между ног парня. Уверенной хваткой руки опустились на напряжённые бёдра, и ничего не оставалось, кроме как остаться на своём месте. — Я хотел сделать для тебя приятность с утра, — опустив голову, точно нашкодивший котёнок, Сонхва говорил совсем приглушенно, — приготовить те песочные печенья со сгущенкой. Которые ещё в виде орешков. Но что-то пошло не так и... И ты здесь, — он поднял грустные глаза на знакомое лицо. А оно, всё такое же расслабленное, словно всё ещё разморенное негой сна, лучилось ласковой улыбкой. Хонджун, чересчур разнеженный и исключительно похожий на кота, переместил ладони на мягкие щеки. Невесомыми поцелуями он прошёлся по подбородку, носу и лбу; не в силах сдержать порыва, вновь задержался на столь привлекательно блестящих розовых губах. Щекотали внутренности крылья стаи из сотен разномастных бабочек, охотно поднимающие уровень серотонина в обедневшем организме. Это нежное, ласкающее чувство щемящей нежности, похожее на нежные розовые перья; невесомые и такие притягательно-мягкие, они касались непростительно деликатно. Сонхва хотел так очаровательно позаботиться о нем с самого утра — это ли не счастье? И тело переполняла знакомая эйфория; сколько бы лет и зим они не провели вместе, Хонджун все так же, как в самом начале, утопал в любви к этому человеку. — Боже, лучик, обожаю тебя, — щекой ластясь к размеренно вздымающейся груди, восторженно протянул он, — и поэтому ты нужен мне живым. Давай готовить все-таки вместе? Пак, едва ли не более разомлевший, мягко кивнул. Протестовать и правда не хотелось, пусть и первоначальная задумка пошла прахом с самого начала. Порой то, что случается, действительно должно было случиться и, к тому же, случается к лучшему. Так к чему горевать? Стоит уметь отдаться моменту и как следует им насладиться. C'est la vie! Поэтому Сонхва принялся со знанием дела декламировать заученный рецепт, руководствуясь строго выстроенной картиной в голове. Пожалуй, все было не так уж плохо — под размеренный голос возлюбленного Хонджун следовал инструкциям, время от времени хихикая с того, насколько тот важно и, впрочем, правильно смотрелся сидя на столешнице с чрезвычайно серьезным лицом. Быть может, так и выглядит утопия. Пока руководство, помогая отсыпать конкретное количество злополучной муки, мило морщит свой высеченный из мрамора нос, подчиненный лишь улыбается, размышляя, как же ему все-таки повезло. В голову, уже давно растерявшую остатки сна, пришла незамысловатая идея; под вопросительный и показательно-возмущенный взгляд он прошествовал к телефону — музыка, знакомая уже обоим, мелкими вибрациями отскакивала от стен и ласково касалась ушей. Из недовольного воробья-мышки (Хонджун ещё не решил, на кого Сонхва походил больше) старший вдруг преобразился в настоящий солнечный луч. Ему доставляло странное удовольствие странное удовольствие наблюдать, как возлюбленный непроизвольно пританцовывал, вернувшись к военным действиям с тестом. Было в этом что-то даже интимное; вот так, не чувствуя никаких оков обязательств и стыда, он глуповато дергался в ритм музыки. И взгляд его — сплошное спокойствие, зеркальная гладь озера ранним утром в сероватых, еще совсем сонных, лучах. Сонхва вдруг стало необходимо, жизненно важно ощутить этот взгляд из-под полуприкрытых век на себе. Он, на мгновение одержимый лишь этим желанием, поддел пальцем чужой подбородок, обратил на себя внимание. И правда — взгляд этот, такой пронзительно-чистый, преданный, с привкусом чего-то еще, сладкого и томного, ничуть не изменился. Только лишь кроткая улыбка заиграла на губах. И Сонхва сдался. Прильнул губами к этой улыбке, стер ее собственной, не менее блаженной. И мало, мало все казалось этого прикосновения; пальцы сами зарылись в волосы, огладили затылок, не желая отпускать. И целовал, целовал так голодно, с таким рвением, что невольно пьянел от этой, казалось бы, простой вещи. Но Хонджун вдруг отпрянул. Правда, всего на миг; лишь чтобы ближе, чтобы руками на талию и грудью к груди, чтобы как можно ближе, и снова поцеловал. Это чудилось необходимостью, самым сладостным лекарством. Поцелуй этот — с ледяным привкусом зубной пасты, был все равно необычайно тёплым. И все его было недостаточно; хотелось растянуть момент насколько это возможно. Даже когда губы разомкнулись за нехваткой воздуха, встретились в навязчивом прикосновении лбы. И — глаза в глаза, дыханием на двоих они вновь потянулись за поцелуем. Одновременно, будто договорились; эта деталь необъяснимо грела душу. «Tell me, tell me Tell me what you wanna be It’d be easy If I was your boyfriend Show me, show me Show me what I wanna see Make me happy, you’ve got my attention» — Какой же ты милый, — ласково рассмеялся Хонджун, как только отстранился полностью. Прищуренный взор блуждал по любимому лицу лениво, останавливаясь на каждой черте, словно вновь запоминая, удостоверяясь в реальности. — Ой, заткнись, — фыркнул Сонхва, но тоже не сдержал улыбки. Он кокетливо и немного смущенно толкнул парня в плечо, — печеньки все еще ждут. И наконец соскочил со столешницы. Дело, в самом деле, спорилось, когда они взялись за него вместе; вскоре покорившееся тесто, размещённое по формочкам, оказалось в духовке. И пока оно мирно пропекалось, Сонхва уже хохотал во весь голос, наблюдая, как Хонджун сунул нос в банку с перцем, а не с чаем. Похоже, пора начать хранить их дальше друг от друга. Сонхва переставил бы все в доме, если бы Хонджуну так было лучше. — Кстати, — разливая чай, спохватился Ким, — завтра идём на свидание в театр. Я раздобыл билеты на ту постановку, о которой ты говорил. Старший, умело распределяя сгущенку по остывающим печеньям, широко раскрыл глаза то ли от шока, то ли от накатившего счастья, и, не успев подумать, с размаху сунул одно в рот Хонджуну. — Горячо! — воскликнул тот, но справился, однако, с поставшенной задачей, — и сладко. Очень. Сонхва и сам решил проглотить одну; во-первых, потому что по очереди, во-вторых, потому что надо же проверить результат такого упорного труда. И правда — сладость была безусловной, совершенно приторной. — Похоже, в тесто положили слишком много сахара, — чуть скривился он. — Да ладно, — примирительно пожал плечами Хонджун, — мне нравится. Ты все равно слаще. И вновь поцеловал.