Censored

      — Нужно постонать для записи.       — Сорри, я плохой актёр.       — Но для Кима же стонал.       Глупо было полагать, что Хосок сразу подскочит с места с оперативным «Ехала!» и наперегонки с Юнги отправится в студию звукозаписи. Хотя бы потому, что адреса Чон не знал. Хотя бы потому, что знакомы они косвенно, видятся примерно пару раз в месяц и общение не заходило дальше приветствия и разговоре о музыке в караоке.

* * *

      Юнги для Хосока был другом его друга. Хосок для Юнги был бывшим его друга. Рассказывая эту параллель при знакомстве, обычно возникает парочка вопросов, норовят залезть в трусы и в личную жизнь самым аккуратным способом, боясь, что тема это щепетильная, но Сокджин с лёгкостью открывает рот и рассказывает всю подноготную. Почти всю. Причина, по которой они с Хосоком внезапно расстались и решили остаться хорошими друзьями, неизвестна до сих пор, хранится секретным материалом в зоне пятьдесят один.       Сокджин — парень хороший, во всех смыслах. Как друг, как партнёр. Ходят слухи, что именно он стал инициатором разрыва, а Хосок и не страдал вовсе, сразу воспринял, как должное, и остался на уровне друга. Да и не изменилось между ними-то ничего, в целом, всё так же бухают вдвоём, всё так же довозят друг друга до дома, а то и вовсе уезжают вместе. К чему вообще были эти ярлыки — непонятно.       Про стоны Хосока узнал Юнги не от третьих лиц, а услышал сам. Посиделка в комнате с караоке, довольно много выпитого алкоголя, набитые едой животы и в промежутке между выбором песен у Сокджина звонит телефон. А он с закатывающимися глазами и лаконичным «Зайбали, блять» передаёт телефон Хосоку с просьбой сделать так, чтобы надоедливый номер какого-то банка его больше не беспокоил. Хосок с ходу взял трубку, прочистив горло, мелодично спросил, кого требуют, а потом, кинув то ли случайный, то ли намеренный взгляд в сторону Юнги, протяжно замычал в динамик, поставив на громкую связь.       Компания тогда затихла моментально. И песни уже стали не такими интересными, как оказалось, голосить Хосок может не только в микрофон. На том конце провода молчали, пока Чон, прикрывая глаза, слабо хмуря брови, начинал стонать, от утробного переходя к очевидному звуку, размыкая губы. Всё чаще, с придыханием, всё выше, с протяжностью, всё громче, подводя к конкретному финалу. На той стороне трубки его слушали не внимательнее, чем собравшиеся тем вечером, разинув рты и с любопытством наблюдая, как меняется в зависимости от тональности выражение лица парня.       «Стонешь, как девчонка» — сказал тогда Сокджин, забирая телефон обратно. Звонки теперь его вряд ли будут беспокоить.       «Что-то раньше тебя это не напрягало» — подмигнул с ухмылкой в ответ Чон, расслабленно растягиваясь на диванчике.       Компания завуалированно делала комплименты, сравнивая с порнозвёздами, интересуясь про онли-фанс и прозвав Хосока негласным актёром, сохранившим анонимность в этом коротком и быстром сексе по телефону. Юнги молчал, тему не развивая, но пальцами подцепил уголок диванной подушки, невзначай перекладывая её на свои бёдра. Прилившая к детородному кровь намекала, что Хосока хочется, а разум вставал в бой с громким «Узнать! Хочется узнать получше!», потому что сказать Сокджину «Эй, у меня встал на твоего бывшего» казалось неэтичным. Потому что Хосок всё ещё был бывшим Сокджина. А в их кругах это равносильно младшей сестре или брату. Без разрешения не то, что трогать, но и думать о том, как хочется потрогать, нельзя. А портить отношения с Сокджином ради перепихона не хотелось.       Вообще, Сокджин для Юнги сам, как брат. Да, песок в детском саду вместе не жрали, на соседних горшках не сидели, знакомы всего пару лет, но доверие пробило не только потолок, но и озоновый слой. Сокджин хорошо заботился о Юнги в плохое время, всегда подставлял плечо для поддержки и был рядом. Помогал морально и материально, когда Юнги только решился заняться музыкой, но проседал по денежным средствам, и защищал периодически от сомнительных персон, решивших, что положить на Юнги глаз лучше, чем положить что-то другое. Как и Хосока, в целом, защищал. Даже после расставания.       Чона это бесило порой, он не скрывал. Шумно возмущался о том, что Ким лишил его хорошего вечера, но успокаивался после аргументированного «Вечера и венерического». Тюбиков, бобиков, типов «на приколе» Ким вычислял сразу. После пары рассказов о таких персонах, Юнги начал отказываться от предложений пошабить и постепенно завязывал со всеми вредными привычками. Сам не понимал, почему. Видимо, и правда хотел получше узнать Хосока.       Убедился он в этом на следующем их общем сборе, когда мотивацией стали не чужие мелодичные стоны и собственный стояк, а обсуждение зарубежной литературы. Хосок рассказывал о понравившемся авторе с такой экспрессией и желанием донести суть произведения, что его действительно хотелось. Хотелось слушать. Чаще, чем пару раз в месяц пятым в очереди высказывания своего мнения о прочитанной книге; смотря лично глаза в глаза, а не ловя взгляд только когда тот дойдёт до него по той же очереди; внимательнее, чтобы посторонние шумы и чьи-то другие голоса не нарушали его восходящей от юношеской хрипотцы блаженности.       Убедился Юнги и в том, что ревнует, и не абы к кому, а к самому Сокджину, что, конечно же, самим же собой посчиталось плохой мыслью. Потом Юнги пересчитал. Но результаты не изменились. Сокджин для Хосока был родным и близким человеком. И ревновать к нему было крайне несуразно. Но слов из песни не выкинешь, наблюдать за тем, как Сокджин в очередной раз открывает для Хосока дверь своего автомобиля и думать «Почему он, а не я» сталось в разы сложнее, чем было раньше.       Чёрт бы его побрал, этого Хосока. И Сокджина вместе с ним, на всякий случай.       Предложить добавить «что-то» особенное в новый, написавшийся резко из-за прилетевшей из ниоткуда музы трек, высказал именно Ким. И с таким хитрющим выражением лица, будто уже знал, что именно, имел итоговый вариант, готовый к выпуску для немногочисленной аудитории, но молчал, со скрипучим хихиканьем наблюдая за мозговым штурмом парня. «Что-то» действительно бы добавило изюминки, перчинки и всех возможных приправ к песне, чтобы слушать было вкусно, а кнопка репита дымила от частых нажатий. И как же сильно закашлялся Юнги, когда предложением Сокджин выдвинул добавить стоны. Не просто чьи-то стоны, а его — Хосока — стоны.       «Как же так» — думалось Юнги, пока он жадно глотал воду, чтобы смягчить горло. — «Он издевается, точно проверяет меня».       В тот момент на покачивающейся в воздухе стопе Кима Юнги отчётливо увидел черта. Небольшого такого, символичного, с острым кончиком на хвосте, рожками и копытцами. И оба они смотрели на Мина с лукавыми прищурами, ожидая правильной реакции на предложение, в котором в априори нельзя было отреагировать «правильно». Куда ни шагни — пропасть. Согласись Юнги — «Ты что, на моего бывшего засматриваешься?», не согласись — «Ты что, мой выбор не уважаешь?». Сказ о двух концах, в котором очевидным был только конец Юнги.       Лучшим решением тогда стало сослаться на срочные дела, выпроводить Кима из студии и самому поспешить домой, незнамо зачем, потому что мог бы остаться дальше работать и думать об этом кое-что. Но создавалось ощущение, что, сидя в студии, только об этом Юнги и может думать.       Слюни он продолжал вытирать с подбородка при появлении Чона в радиусе километра ещё один, два или три месяца. Никто не считал. Да и кто заметил бы, ведь Юнги скрывался хорошо, по его сугубо личному мнению. Правда однажды, получив от подруги на ухо «Ты пялишься» шёпотом, засомневался в своих шпионских способностях. Хосок тогда просто рассказал, как таксист высадил его в лужу, эту историю даже не начали развивать, закончил он минут пять как, а Юнги всё продолжал смотреть, будто у него батарейка села. Глупо было надеяться, что заметила это только подруга. Благо, замяли, значения не придали, особенно Сокджин. Но то, как многозначительно улыбнулся ему Хосок, стало причиной следующей бессонной ночи. А улыбку эту со взглядом, направленным прямо в его глаза, захотелось видеть, как минимум, пару раз в день.       Когда Юнги необдуманно отказался посещать бар, потому что там не будет Хосока, осознал, что настало время всерьёз задуматься о своих словах и какие последствия они понесут. Обычное «Ну раз его не будет, то и я не пойду» требовало срочных оправданий, потому что внутренние часы начали громко тикать, отмеряя то, насколько узким станет подозревающий прищур Сокджина. Раньше Юнги бежал первым, если Чон отлёживался дома, ведь тогда не придётся лицезреть лижущуюся в углу столика парочку. А теперь стало «скучно» видите ли.       Нет, Хосок, определённо, был весёлым. Душа компании, как говорится. Хотя сам себя он бы никогда не выделил, на первое место скорее Сокджина поставил, как организатора всех интерактивов и доставщика по домам пьяных туш, как газет в воскресное утро. Единственный комплимент, на который Чон соглашался — он забавный. За-бав-ный, не более.       Бывали дни, когда Чон мог выйти в трениках и домашних тапках за пивом, зажимая зубами сигарету, а на голове переворачивая кепку козырьком назад. После этих дней бывали и те, где на подтянутое тело садился костюм-тройка с галстуком, а на шею оседал древесный парфюм. Да, это было забавно, наблюдать, как резко Чон меняет свой стиль в одежде, манеру речи и выражение лица, подстраиваясь хамелеоном под разных людей. Но не настолько, чтобы выдвигать это в своё приоритетное достоинство. Юнги бы выделил, как минимум, ещё с десяток того, что могло с лёгкостью побороть эту «забавность», взбираясь на пьедестал, но часики дотикали, Сокджин неоднозначно хмыкнул, смерив Мина взглядом, и кинул лаконичное «Как хочешь».       Можно было спокойно выдохнуть.       Если бы Хосок позволял Юнги спокойно дышать.       Может, из-за резко брошенной привычки курить, или внезапно развивающейся астмы, а может, совесть мучала, но если Хосок подсаживался под бок Юнги, у него так неприятно сдавливало грудную клетку и учащалось сердцебиение, что порой даже плечи выпрямить было тяжело. Но такое случалось только, если Хосок садился рядом. А он, сукин сын, садился. Что ещё оставалось делать Юнги, кроме как морщить нос, кряхтеть и тактично отсаживаться сантиметр за сантиметром? А потом ещё и просить не приближаться к нему и лучше бы местами с кем-то поменяться, потому что «Не беси меня вопросами, Чон, просто не сиди рядом со мной». Юнги опять не проследил ни за словами, ни за последствиями.       Отозвавшись, как дрессированный полицейский пёс, на звучное «Слышь», Юнги округляет глаза, получая в свой адрес довольно открытую и грубоватую претензию, почему он младших обижает. Благо, остальные этого не слышали, Сокджин любезно дождался окончания вечера и решил выяснить появившуюся проблему один на один с её главным инициатором. Хосок, оказывается, Киму губы подул, нажаловался и пальцем в уходящую спину Мина тыкнул, что, в принципе, ожидать можно было. Ведь он откровенно не понимал такого поведения, пахло от него не плохо, говорил он не на повышенных тонах, да и вообще, никак не мешал Юнги своим телом рядом. Ну, он так думал. Как раз таки телом и мешал, касался случайно то бедром, то предплечьем, да и запах его, стойкий как на зло, слышимо доносился до носа Мина, запечатляясь в памяти. Где угодно теперь узнает, назовёт все верхние, нижние и свои пищащие от желания впечататься носом в шею ноты. Сокджину в этом, конечно же, не признался. Извинился, попросил передать извинения и Хосоку, сослался на плохое настроение и неудачный день. Песню ведь всё дописать не может, вот и ходит, людей приличных обижает.       «Допиши ты её уже» — фыркнул тогда Ким, по-дружески, но с намёком хлопнув ладонью между лопаток. — «Сколько можно уже тянуть?».       И правда, сколько. Сколько можно тянуть с дописыванием трека, сколько можно косо глядеть на Хосока, ночами просматривать его Инсту с левой страницы и выходить из сети, когда значок «Онлайн» загорался рядом с его ником. Сколько можно делать вид, что хочется подойти и обыденно попросить постонать для записи. Да и не только для записи, а и так, лично, тоже немножечко хотелось.

* * *

      — Слушай, я просил девчонок, но они это так наигранно делают, что аж противно.       — А я не наигранно?       — Ну… Типа нет.       Юнги ощущал себя странно, потому что это первый раз, когда они с Хосоком оказываются вдвоём не потому, что все остальные ушли перекурить на улицу, а Юнги, как мы уже знаем, бросил, а потому, что Мин сам назначил встречу в определённом месте, в определённое время. Да, через Сокджина, но всё равно, назначил же. Даже не рассчитывал, что Чон вообще придёт, если честно. Или придёт, но не один, а с тем же Кимом под ручку. Они точно расстались? Всё время вместе ходят, так раздражает.       — Мин, скажи честно, у тебя кукуха в рабочем состоянии? Ты сначала психуешь на меня, избегаешь, а сейчас просишь для записи постонать. Может, колёсики попьёшь?       — Эй, ну тише, не так громко же…       Озираясь по сторонам, не дай Боже, чтобы кто-то услышал отрывок про стоны на людной набережной, Юнги поджимает губы в выдохе, виновато почёсывая репу. И вот как теперь наиболее приземлённо Хосоку объяснить, что запись трека, вероятность которой падает всё ниже, пойдёт потом не только в массы, но и в его личную библиотеку по кусочкам? А что он будет делать с этими кусочками непроглядными ночами в комнате с закрытыми дверями, уж точно объяснению не поддастся.       — Я же извинился тогда. Просто не с той ноги встал.       — Каждый раз не с той встаёшь. Может, пора бы уже что-то поменять в жизни, не думал?       А может, и пора. Например, залипать на то, как движется адамово яблоко во время разговора на шее бывшего парня его друга.       — Ладно, спасибо, что пришёл, извини, что потревожил. Увидимся в пятницу.       С трудом моргнув, чтобы отвести взгляд в сторону, Юнги нарочно посильнее засовывает руки в карманы джинс, делая шаг от Чона. Быстрый, широкий, за ним и второй, и третий, едва сдерживается, чтобы не пуститься в бегство с криками «Какой тупица, ну что за придурок», вырывая себе волосы на макушке и ударяя ладонями по заалевшему от стыда лицу. Как он вообще мог подумать, что Хосок его мысль (подкинутую Сокджином, между прочим) воспримет за отличную идею? С другой стороны, это была просто жалкая попытка сблизиться, узнать Хосока с той стороны, которую он показывает кому-то лишь один на один. Возможно, даже с той, которую видел, и продолжает видеть каждый день, Сокджин. Зависть присутствует. И уходить не собирается, после отказа Хосока только посильнее, нарочно больнее впивается когтями в мягкое место.       — Эй!       Предполагая, что всё-таки необдуманно начал бежать и сбил кого-то по пути, Юнги останавливает шаг прежде, чем оглянуться через плечо. Хосок с видимым вздохом догоняет, а вблизи повнимательнее рассматривает взволнованное лицо человека, который словил кусочек надежды в этом неоднозначном «Эй».       — Ладно, помогу тебе с треком… А ты его послушать-то хоть дашь?       Склонив голову на бок, Хосок презабавно щурится от солнца, растягивая губы в знакомой Юнги улыбке. Тот торопливо кивает.       — Конечно, дам.       И трек послушать, и просто дать готов. Но это уже по возможности.       Лёгкое согласие Хосока и нелёгкий мандраж Юнги объяснялись опытом Чона, о котором Мин не мог не знать. Ведь Сокджин не упускал возможности похвастаться вокальными данным своего, на тот момент ещё настоящего, парня. Не зря Хосок таскается вместе с ними по караоке, студии звукозаписи для него не в новинку, а понимание музыки и слух отточены ещё с детства. Хосок мог бы стать отличным музыкантом, если бы захотел. Но он не хотел. Хотя знакомым и друзьям порой помогал с бэком или текстами.       И было бы легче, будь и сейчас у парня такая задача — помочь с текстом. Слова уже хорошо складывались в строчки и гармонично звучали с музыкой, а Юнги нервно тряс ногой, неловко указывая, в каких именно моментах понадобится «помощь» Хосока.       «Вот тут» — в начале, потом после первого припева перед куплетом, а потом, как душа поведёт. Но, в целом, достаточно всего парочки протяжных звуков, а Юнги уже нарежет, как ему надо. Конечно, он был бы не против, если Хосок решит облагородить эту студию разнообразием тональностей, но настаивать не хотел, и так создавалось ощущение, что Чон ему одолжение делает. И создавалось правильно. Если бы Хосок не хотел — его бы здесь не было.       То, что дело нужно Юнги, но он здесь далеко не главный, парень понял, когда во второй раз пошёл за кофе для Чона, а тот вслушивался в трек, безмятежно качая стопой в воздухе с кожаного дивана. Юнги подозревал о какой-то распевки, прогреве голосовых связок или моральной настройке, но Хосок просто листал ленту соц. сетей, растягивая время и нервы Мина.       — Слушай, если тебе нужно подготовиться, то я могу выйти…       — О, поверь, я уже подготовился с утра.       Двусмысленность слов не успокаивала, Юнги даже не знал, что ответить, потому поджал губы, отводя взгляд в монитор и переставая шатать пол ногой. Хосок, должно быть, заметил это.       — Ладно, приступим.       Поднявшись с места резким движением, от которого в глазах должно потемнеть, Чон поправляет ремень на джинсах и скрывается за дверью, чтобы показаться за стеклом и вооружиться наушниками у микрофона. Прослушав трек ещё раз с закрытыми глазами, кивая в нужных моментах, Чон показывает большой палец вверх, обозначая готовность, а Юнги напрягается всем телом, ведь сейчас услышит то, что слышать должен далеко не каждый. И уже засомневался в своих намерениях показать прилюдно запись в песне. Что бы любой желающий имел возможность слышать голос Хосока в таком амплуа и представлять себе всякие вещи по пути на работу или, наоборот, возвращаясь домой? Юнги резко запаниковал, поймав себя на желании закончить дело ещё до его начала и попросить у Хосока прощения (снова) за беспокойство. Но из дум его вывел, нет, выбил ногой стон без предупреждения.       Уже не такой, что был в караоке, более подходящий под музыку, резкий и быстрый, чтобы не заглушить текст. Юнги бы вычеркнул все слова из песни и создал новую, состоящую только из стонов Хосока.       Второй словно тянет за руки ближе, он должен звучать именно в такие моменты, когда пальцы одной руки крепко сплетаются в замок с чужими, а второй погружаются в взмокшие волосы, ухватывая покрепче, но не причиняя боли, лишь для того, чтобы немного запрокинуть голову назад, дать волю голосу скользить по гортани свободно.       На третьем Юнги ощущает, как сиденье его стула становится крайне неудобным, ёрзает бёдрами и выпрямляется в спине, упираясь костяшками пальцев в подбородок, чтобы закрыть нижнюю часть лица, будто бы это поможет на какой-то процент скрыться и от Хосока. Тот всё равно не смотрел, работал с закрытыми глазами. Секундно Юнги позавидовал его расслабленности.       — Ну что?       Кликнув по паузе, Юнги шумно втягивает воздух носом, а Хосок тянет улыбку на гране усмешки, склоняя голову на бок.       — Всё хорошо, только в начале нужно подольше, чтобы как будто… Ну, ты понял.       — Ага.       — Сможешь?       — Попробую.       Юнги было стыдно просить повторить, но на место ставших неудобными джинс вставал вопрос о создании идеального трека. В этом деле Юнги перфекционист. И сделать абы как на коленке себе не позволит.       И Хосок пробует снова. Снова и снова, пока Юнги уже хмуро, вслушиваясь, не останавливает, откидываясь на спинку стула в задумчивости.       — Что-то не так?       — Как-то… Неискренне, что-ли. Хочется больше вот этого, настоящего.       — Ну и запросы у тебя, Мин.       Юнги сковано улыбается на фырк Чона, ведёт плечами, потирая шею, а затем вновь выпрямляется панели, собираясь предложить попробовать в последний раз и закончить на этом. Что-то да склеит.       — Не хочешь мне помочь тогда?       Но Хосок опережает его слова. Будто рыба на суше Юнги открывает и закрывает рот, туповато смотрит на Чона, что открыто забавляется с его реакции и стягивает наушники на шею.       — Сюда иди.       Юнги тормозит, но всё же поднимается с места, чтобы оказаться рядом с Хосоком по ту сторону стекла студии. Чон осматривает его с ног до головы оценивающим взглядом, делая негласные выводы, аккуратно поправляет ворот одежды, оставляя руки на плечах.       — Запись идёт?       — Да… Что ты…       Вопрос остаётся незаконченным, Хосок и не хотел его слышать, одним движением сомкнул пальцы на одежде, чтобы в цепком хвате притянуть к себе. Впервые в жизни Юнги оказывается в ситуации, когда его буквально затаскивают в поцелуй, и становится в ступор, подняв руки на уровне лица и широко раскрыв глаза, но не позволяя себе сомкнуть губы, к которым Хосок мягко прикладывается своими.       — Глаза-то закрой, дурак.       Бормотание Чона воспринимается, как приказ. Юнги тут же с силой сжимает веки, ощущая себя подростком на заднем дворе школы, где обычно собираются хулиганы для выяснений отношений или устраивают курилку старшеклассники во время большой перемены. Хосок выдыхает через нос и в этом действии Мин распознаёт лёгкое раздражение, усталость и переосмысления своего действия, если он сейчас, сейчас же не ответит на поцелуй и продолжит стоять истуканом — Хосок отпрянет, закатит глаза и хватит ему всего пары минут, чтобы молча покинуть студию.       Опустив руки на чужую талию, Юнги пробует обхватить губами нижнюю губу Хосока, получая в ответ одобрительное касание ладони на шее, переходящее плавно на лицо.       — Покрепче возьмись, чего стесняешься?       Стеснялся Юнги всего. И покрепче обхватить, хотя хотелось скользнуть пальцами под одежду, кожа к коже, и настаивать на поцелуе, о котором начинал думать всякий раз, когда видел, как чужие губы расплываются в улыбке. А всё потому, что где-то на задворках мыслей крутился образ Сокджина с хмурым лицом, упрекая за содеянное. Но с другой стороны, Хосок сам сделал первый шаг.       За мыслями Юнги не замечает, как Хосок оттаскивает его ближе к стене. К ней Чон прикладывается лопатками, теснее притягивая парня за шею, целует размашисто, неловко сталкиваясь зубами. В моменте, когда своим языком чувствуется другой, Юнги сомневается в реальности, не находятся ли они в стенах клуба в четвёртом часу утра под крепким градусом алкоголя, а когда Хосок закусывает нижнюю губу и слабо тянет, вовсе несдержанно мычит. И Чон в усмешке отстраняется, оставляя лёгкий чмок на губах.       — Мы записываем мои или твои стоны?       — Не понимаю, как это должно помочь делу.       — Не понимаешь, но не отказываешь?       Юнги промолчал, закусывая припухшие и, должно быть, порозовевшие губы, потому что не знал, что ответить. Потому что правильного ответа не было.       — Ты хочешь меня поцеловать, но не делаешь это из-за Джина?       — Да.       Хосок укоризненно покачивает головой, закатывая глаза, но уже в следующую секунду приближается к лицу снова, потираясь кончиком носа о чужой. Невольно на губах Юнги вздрагивает улыбка.       — Мы расстались с ним уже год как. Я абсолютно свободный человек.       — Да, но…       — Целуй.       Очередной приказ шелестящим шёпотом и пальцы на чужой талии сжимаются. Слова Хосока действовали, как красная кнопка, стоит один раз необдуманно нажать и обратного пути нет, не будет всплывающего окна с надоедливым явным «Отмена». Губы находят чужие, на этот раз инициатор Юнги, и действует смелее, перепрыгивая со школьной скамьи сразу до своих лет, игнорируя переходный возраст, и под футболку, просторно висящую на Хосоке, тоже рискует залезть, от чего Чон улыбается в поцелуй, не пресекая попытки стать ближе. Только наоборот, поддаётся бёдрами вперёд, держась у стены лишь плечами, а вскоре и затылком, ведь Юнги покорно опускается поцелуями к шее по одному тихому «Ниже». Губами Мин ощущает вибрацию, пролетевшую по горлу, лишь после запоздало слышит мягкий голос с сорвавшегося тихого стона. Настоящего, искреннего. Но недостаточного для записи. И Юнги вдруг вспоминает, для чего они здесь сегодня находятся. В его приоритетах создать идеальный звук для трека.       Хосок сдавленно хрипит, когда под адамовым яблоком смыкаются зубы, гранича с допустимым уровнем боли. Та едкость и язвительность, с которой Юнги смотрел бы на друга при следующей встрече, просыпается в нём с первого раза, принимаясь в лукавом искушении уговаривать оставить след на шее Чона. Яркий, красно-синий, чтобы ещё, как минимум, пару недель Хосок смотрел на гематому в зеркале и мысленно материл Мина, а Сокджин начал понимать, что его бывший парень в самом деле бывший. Останавливало только чувство этики, без разрешения самого Хосока Юнги не мог позволить себе такие грешности, да и ситуация вряд ли располагала. Хотя в момент, когда пальцы парня заползают по загривку в волосы и сжимают у корней, сдержанность предупреждающе вопит о своём скорейшем отбытии.       Те стоны были неискренними, в этом Мин убедился ещё раз, наминая бока Чона под собой, пока параллельно терзал шею губами, скинув на пол наушники. Хосок шумно дышал, облизывал губы, закатывал под веками глаза и хватался за плечи и волосы Юнги всё требовательнее, но внушительных звуков не издавал. То, что сохранилось на записи сейчас, вряд ли бы пошло в трек в качестве бэк-вокала, но хорошо бы скупилось на запрещённых сайтах с ограничением в возрасте для его посетителей.       — Юнги, это, по-моему, не очень действенно…       В обыденности он слышит «Мин» или «друг Джина», а при обращении к нему Хосок порой вовсе пропускает даже фамилию, сразу переходя к сути дела. Услышав такое смущённое и дрожащее «Юнги» от Хосока, вместе со сдержанностью на прощание начинает махать рукой и крыша. Остатками разума Юнги воспринимает услышанное за намёк остановиться и поднимается на уровень лица парня, тут же оказываясь в его ладонях, а взглядом ловя едва ли сфокусировавшиеся, будто только что проснувшиеся глаза.       — Почему вы с Кимом расстались?       — Хорошее время для таких вопросов ты выбрал.       Юнги правда было интересно. Ещё с того момента, как друг озвучил эту новость за рюмкой соджу, особо не переживая, сопли не пуская, но как-то странно поглядывая на Мина, будто бы тот будет осуждать, подозревать или оскорблять. Юнги ничего такого делать даже не думал, к Хосоку он всегда относился либо хорошо, либо никак. Но взгляд друга от этого легче не становился.       — Ты правда не знаешь?       — Откуда? Ким ничего мне не рассказывает о вас.       Хосок снисходительно улыбается, склоняя голову на бок в открытом вздохе прежде, чем потянуть за ворот на себя.       — Я рассказал ему кое-что. И мы обоюдно решили остаться друзьями.       — Ты изменил ему?       Не то, чтобы Юнги вправе осуждать изменщиков, но уважения к ним никакого. Не понимает, не принимает, не осуждает, но обсудит. И с тем же Хосоком готов был присесть за барную стойку, чтобы в подробностях разобраться, что послужило причиной его поступка, как долго он принимал своё решение и чей пинок подтолкнул, всё же, его принять.       — Собирался. Но вовремя остановился. Решил сначала Джину рассказать.       — Оу. Ты… Правильно сделал.       — Хочешь знать с кем, так?       С какой лёгкостью Хосок согласился постонать для записи, с такой же и читал в глазах Юнги все его вопросы и хотелки. По сжатым губам можно понять очевидное согласие, по кривой усмешке и опущенным глазам отрицание, по долгому молчанию и вздоху — незнание. Хосок долго наблюдал за Юнги пока тот старательно пытался не наблюдать за Хосоком.       — За месяц перед нашим с Джином расставанием. Мы все были в баре. Ты накидался за победу наших хоккеистов ещё. Помнишь это?       — Смутно.       — Хорошо накидался.       Хосок ведёт рукой до края джинс Юнги, последний ведёт бровью, полностью сосредотачиваясь на воспоминаниях, а не напряжении тела, дабы конфуз не случился прямо сейчас, в опасной близости от рук Чона.       — Ты смотрел на меня так, как будто сожрать хочешь. Даже у Джина спрашивал, считается ли поцелуй за измену. А когда он ушёл…       — Стой. Не продолжай.       — Тогда ты был не так неуверен.       — Вы расстались из-за меня…?       Быстрым рывком Хосок притягивает за кромку джинс вплотную к своим бёдрам, выбивая из лёгких Юнги краткий выдох. От резкости и опасности движения приходится упереться руками в стену по обе стороны от головы Хосока, аккуратно переступая с ладоней на предплечья, чтобы сохранить близость лиц.       — Не бери на себя слишком много. Не из-за тебя, но ты заставил меня задуматься и понять, что наши с Джином отношения и без того близились к концу.       — Вы были такой хорошей парой…       — Он устал от меня. Мы часто ругались.       Пару ссор застал и сам Юнги. Ругань без причины, по крайней мере, Юнги весомого повода не видел. Хосок не закрыл зубную пасту крышкой с утра и вот тебе ссора. Хосок с манерой флирта отвечал официанту, а Сокджину надоело, что каждому второму он раздаёт свой номер телефона. Сокджин не вывозил. А Юнги уверен, что вывезет. Вывезет, накормит, напоит, приласкает и завезёт обратно домой, возможно, к себе.       — Все конфликты можно решить мирным путём…       — Юнги. Сейчас не о нас с Сокджином, а о нас с тобой.       Теперь причина строгого взгляда друга в тот вечер после расставания стала ясна. Как и то, почему Хосок начал чаще оказываться в их компании, подсаживался всё ближе, пока не оказывался плечом к плечу с Юнги, почему улыбался на все его взгляды и вёл себя, откровенно говоря, вызывающе порой для привлечения внимания. Привлекал Сокджина, как ему думалось. А оказалось, Юнги из-за своей верности другу, даже полагать не мог, что все атаки со стороны Чона направлялись именно на него.       — Почему ты решил записать именно мои стоны?       Юнги хмуро фырчит, не желая признавать причину своей озабоченности и резкого наплыва вдохновения в творчестве.       — Из-за того звонка в караоке. Ты ответил вместо Кима и…       — А если бы стонал кто-то другой, а не я, тоже бы позвал?       Выдерживая паузу, Юнги отрицательно качает головой. Даже вслух признаться в том, что понимают теперь оба, морально тяжело. Но признаваться как будто бы было и не обязательно.       Склоняясь к уху, Хосок мокро целует у мочки, захватывая ту губами и слабо оттягивая. Юнги вдыхает во все лёгкие, закрывает глаза. Весь упор идёт в руки на стене, голова тяжелеет, кружит, как обычно бывает при сильной усталости, долгим рабочим днём перед монитором компьютера. Но день только начинался, за стенами студии город шумит сотнями голосов, а внутри — монотонная тишина, прерываемая только двумя.       — Насколько же сильно ты снова хотел меня услышать, что придумал для этого целую песню?       Юнги ведёт. От шелеста в ухо, от жара дыхания, что сливается с жаром на щеках, перетекая по всему телу, от пальцев на кромке джинс, проскальзывающими первыми двумя фалангами вовнутрь, просто от происходящего. От того, что он сейчас зажимает ни кого-либо, а Хосока у стены своей студии звукозаписи, инициатива перекатывается между ними, как пас между игроками в баскетбол, и, вроде бы он, Юнги, зачинщик всего происходящего, должен окончательно взять в руки и себя и Чона, но покорно выполняет всё, что тот говорит. «Целуй», «Ниже», «Крепче», «Ещё». И всё это будет слышно на записи, едва различимо для незнающих между дыханием и мокрыми поцелуями, но очень знакомо краснеющему Юнги при прослушивании. А то, что он послушает — даже не обговаривается.       — У тебя тут стоят камеры?       — Думаешь, я бы стал тебя целовать, будь тут камеры?       — Тогда я должен тебе кое-что сказать.       Хосок говорит быстро, стараясь не разрывать поцелуй надолго. Юнги мычит в губы в утверждении, что готов слушать, на деле же, его теперь мало волнует, в чём бы Чон не признался.       — Я уже говорил, что подготовился с утра.       Пользуясь моментом, когда Мин отстранился с недоумевающим лицом, Хосок стягивает через голову с себя футболку, небрежно бросая сбоку от ног. Юнги провожает её взглядом, им же скользит по оголённому торсу, ощущая лёгкий мандраж в руках.       — Я чист, насчёт этого можешь не переживать. Но смазки нет, только резинка, поэтому… Будь поосторожнее.       Вместе со звоном пряжки от ремня в ушах начинает гудеть. Мин откидывает голову назад в шумном вдохе, именно сейчас допускает мысль понимания, почему в ту ночь, которую он напрочь не помнит, смотрел на Хосока плотоядным взглядом. Подозревает, что любой его взгляд на Чона выглядел голодным, просто остальные, видимо, спускали это с рук, пока цепь, на которой Юнги сидел по своей воле, не натягивалась, звякая точно так же, как и молния чужих джинс.       Юнги не спешил, приняв просьбу об осторожности буквально. Оставался в одежде в то время как с Хосока уже спадали джинсы, держась только на тазовых косточках, за которые и оказался притянутым к торсу. Это всё неправильно, надо ведь на свидание сводить, посмотреть и себя показать, узнать друг друга лучше. Это всё неправильно… Но руки Хосока так правильно смотрятся на торсе Юнги.       То, что Юнги нервничал, заметно было невооруженным взглядом. Две из трёх минут он думал, как было бы здорово, умей он по желанию отключать потоотделение, в особенности на ладонях, и терпеть, чтобы не уйти в отрыв только от одного трения бёдер Хосока. Что уж там говорить о придыхании между поцелуями, которое люди из светского общества назвали бы томным, соблазнительным, искусительным. Юнги это не то, что заводило, но ток по нервным клеткам проходился. Мешала и другая вещь, но не та, что увеличивалась в размерах в джинсах, а та, что в голове — мысль называется. С простой очевидной сутью — с Сокджином он себя так же вёл?       К великому удивлению Юнги, Хосок был совершенно спокоен, как если бы выбирал продукты на ужин при пустом желудке. Хочется всего и сразу, но выбор нужно сделать рациональный. И вот он терпеливо ждёт, всматривается, анализирует. А Юнги словно с огнём играет, не знает, куда руки деть, как долго держать, чтобы не обожгло, и обжигается, не от неопытности, совсем нет — по своей же неосторожности. Руку вовремя не отдёрнул и вот её уже держит за запястье ладонь Хосока, направляя ниже, чем уже пригретые бока.       — Хосок, я не уверен, что стоит… Мы не так близко знакомы, чтобы…       — Я знаю тебя лучше, чем ты думаешь.       Говорит Чон резче, чем отрезает, словно кусает, болезненно впиваясь зубами в кожу на нежном участке тела. Юнги почему-то не дёргается, не кричит и не ругается, а только терпит, позволяя зубам впиться до крови.       — Тебе нужна искренность или нет?       Цепляясь пальцами за кромку нижнего белья, Юнги тяжело сопит, сверля взглядом выпирающие вены на косых мышцах, скрывающихся под бельём.       — Решайся. Либо да, либо нет.       С другой стороны… Это ведь всё во имя искусства, так ведь? Ради творчества, хорошего результата и качественного продукта можно сделать всё, что угодно. Даже переспать с бывшим своего друга.       Хосок смотрит исподлобья, губы медленно растягиваются в широкой ухмылке, когда рука пробирается под бельё. Своими же пальцами цепляет края одежды Юнги, от чего его «решение» прерывается, позволяя его повторить после покинутой с тела одежды, но уже более уверенно. Запись фиксирует влажные касания губ, требовательное мычание Чона от возвратно-поступательного движения ладонью в его белье, тихий звон молнии на джинсах Юнги и шуршание остатками одежды. У Юнги не было списка с самыми необычными местами для секса, но если бы был, студия сегодняшним днём заняла бы скромное первое место, пока в его голову не ударит идея найти что пооригинальнее.       Вздох раз, два, на третьем джинсы Хосока спадают до щиколоток, бельё спущено наполовину, неудобно, ограничивает возможность двигаться, но вполне доступно для Юнги завести руку за спину Чона. Второй рукой обнимает за талию, вынуждая отпрянуть от стены и прижаться к нему, облизывает указательный и средний палец под внимательным взглядом Хосока, ощущая его лёгкий мандраж в напряжённом теле. Он хоть и выглядит расслабленным, но на деле, уже пальцами, Юнги ощущает, насколько напряжён, не хуже его самого. Медленно погружая пальцы на две фаланги подмечает —и правда подготавливался с утра. Можно считать за комплимент, с какой целью изначально Хосок шёл на студию, но пока, вместо едкой колкости отвлекает, всасывая нижнюю губу в поцелуе.       Слюна слабо помогает. Быстро высыхает и делает только хуже, Юнги уже думает попросить подождать и с голым торсом отправиться на поиски смазки по всему зданию, а то и до ближайшей аптеки. Эту идею отбивает запрокинутая назад голова Чона, протяжное мычание, вот-вот граничащее со стоном, сумбурный вздох и пальцы, мнущие плечи в попытках ухватиться для уверенной стойки короткими ногтями. В результате только царапины на коже. Заживут быстро, а жаль, Юнги бы хотел на них смотреть ещё какое-то время в отражении зеркала.       — Давай глубже.       — Уверен?       — Мгм-м.       В сумбуре Хосок отпускает плечи Юнги, оставляя из поддержки только его руку на талии, своими оттягивает для удобства его бельё, взаимно пробираясь для ласк на сухую. От простого касания грудь Юнги поднимается во вдохе, плечи распрямляются, а Чон ехидно усмехается, параллельно с движением ладони вниз качнувшись вперёд, чтобы мягко мазнуть по губам. Юнги уже забыл, о чём просил (или приказывал) Хосок, пока тот сам не поддался бёдрами ниже, насаживаясь на пальцы и тут же морщась.       — Тише, подожди. Может, лучше взять крем какой-нибудь?       — Ничего, всё… Нормально. Нормально.       Хосок такой торопливый, желающий всё, везде и сразу, что за ним трудно бывает угнаться. Юнги помнит те моменты, когда политика Чона «Хочу — значит надо» работала моментально. Купить билеты на выставку кошек в другом городе, потому что там забавная с плоской мордой? Запросто. Поехать в Сибирь, чтобы попробовать сосульку с вареньем? Он уже покупает зимнюю одежду. Потратить все сбережения и на последние деньги купить надувной костюм банана? Эти фотки до сих пор хранятся где-то в облаке. Так и сейчас. Если Хосок захотел — времени на подготовку и оттягивания желаемого нет. Юнги должно льстить, что захотел он именно его.       Хосок размазывал предэякулят по головке большим пальцем, пока в нём самом их было уже три. По ощущениям прошло уже немало времени, за тем, чтобы нарезать запись по нужным кусочкам, потребуется целый вечер, а то и ночь, в зависимости от того, как отреагирует Юнги на повторное прослушивание. По тем же ощущениям, внутренним и внешним, Хосок понимает — пора.       «Погоди» — отстраняется от Юнги с завидной лёгкостью, мог уйти в любой момент. — «Держи» — протягивает выуженный из заднего кармана джинс контрацептив. С улыбочкой, что заставляет своей безобидностью Юнги растеряться, Хосок сам открывает упаковку.       — Помочь или сам разберёшься, на что эту штуку надевать?       Юнги фыркает в ответ, забирая резинку, чтобы раскатать во всю длину. На открытый взору орган Чон смотрит пристально долго, неприлично внимательно, закусывая щеку изнутри и неосознанно прикладываясь ладонями к прохладной стене.       — Точно готов?       — Аккуратно.       Кивнув, Юнги собирает во рту всю вязкую слюну, чтобы сглотнуть, облизывает пересохшие губы, намёком поворачивая Чона за плечо лицом к стене. Тот тормозит, но шустро берёт себя в руки, ими же упираясь в стену, прикладываясь между ладоней к твёрдой поверхности щекой.       Юнги даже и воображать не смел Хосока с такого ракурса. Обнажённого, с изгибом в пояснице в его сторону, крепко закусывающего нижнюю губу с подрагивающими ресницами на прикрытых глазах, терпеливо ожидающего, но готового сказать ещё одно «Аккуратно». Торопиться Мин и не собирался. Аккуратно помог рукой в направлении, аккуратно взялся второй за ягодицу, аккуратно вошёл. Хосок приподнялся в противоположную от него сторону, на лице слабо дрогнули брови, Юнги тут же остановился, прислоняясь торсом к спине, а руку перекладывая поперёк живота. На презервативе есть какая-никакая смазка, но сильно она не облегчает задачу.       — Говори мне, хорошо?       — Мгм.       На разговоры Хосок очевидно не был настроен, но не противился, когда Юнги пальцами направил его за подбородок к своим губам. Поцелуй длится недолго, Хосок с мычанием отстраняется вперёд от медленного толчка, вытягивает руки над головой по стене. Меньше, чем на минуту подумалось, что легче было бы под музыку. Не обязательно ту, для которой требуется бэк из стонов. Вообще под любую, Юнги хотел заглушить молчание. Но заглушает его Хосок первым стоном на втором медленном, растянутом движении.       Это запись точно уловила. Но одного мало.       Юнги тут же замер, испугавшись, что стон был болезненным. Вскинул взгляд на лицо Хосока, всё ещё с закрытыми глазами, нахмуренное, из приоткрытых губ слетают короткие быстрые выдохи в попытках нормализовать дыхание — когда именно оно сбилось непонятно, но именно из-за них ладонь начала успокаивающими поглаживаниями касаться живота, а шёпот шелестеть на ухо. Хосок льнёт за поцелуем, поворачивая голову, заползает пальцами в волосы на затылке Юнги, склоняя его голову требовательнее для удобства.       Оборванное «Можешь» и Юнги двигает бёдрами, поглощая стон через поцелуй. Долгий, жадный поцелуй, его одного было бы достаточно, чтобы закончиться, как человек и отдать всё имущество за пару минут отсутствия дыхания.       «Не забывай дышать» — напоминает между делом Юнги, ощущая, как грудная клетка Чона всё чаще вздымается под его блуждающей по торсу ладонью. Хосок сдавленно усмехается, отталкивается от стены, чтобы выпрямится в спине и вплотную прижаться ею к торсу Юнги. Стоя прежде на цыпочках, спускается ниже для устойчивости, но тем самым самостоятельно насаживается до основания, облокачиваясь затылком на плечо Мина. Тот реагирует моментально, но скорее рефлекторно, чем осознанно — ведёт ладонью от торса до шеи, мягко сжимая на ней пальцы.       «Извращенец» — усмехается вполголоса Хосок, хватаясь в попытке удержаться за бедро Мина. А тот отражает усмешку, прикладываясь губами к коже под челюстью в проникновении во всю длину, и носом ведёт по запаху парфюма, наконец-таки, ощутив его так, как и хотел, как долго планировал в ночных мечтах.       Стараясь попасть в ритм толчков, Юнги ладонью стимулировал и член Хосока, часто целуя куда попадётся — его действительно хотелось съесть. Если бы простые касания губами имели следы, ими бы расцвело всё лицо, шея и плечи, как от солнца веснушками. И вряд ли бы Хосок старался их отмыть, нарочно одеваясь в одежду с открытым воротом, чтобы видно было всем и всё.       Может специально, а может по тихой привычке, Хосок сам был тих. Нежен, расплываясь в руках Юнги, отдавая все силы только на то, чтобы держаться на ногах, пока Мин ускорялся, дразняще останавливался в протяжном движении, пока не взял всё в прямом смысле в свои руки, ласково попросив Хосока повернуться к нему лицом. В диссонансе между частыми и резкими толчками, Юнги аккуратно подхватывает под бёдрами, намекая о своих намерениях, и Хосок их понимает, обнимая руками за шею, а ногами за торс, скрещивая лодыжки за поясницей. От пальцев на бёдрах появляются белые следы, пропадая тут же, как только ладони перемещаются выше. От чужих губ его, Хосока, бесстыдно розовеют и припухают лучше, чем от любого тинта с перцем. Позже он возьмёт это на заметку, если захочет сделать красивую фотографию для соц. сети. Но пока только наслаждается затишьем, а когда Юнги входит без предупреждения, выстанывает его имя. Что в запись точно не пойдёт.       Лопатки неприятно трутся о стену, но это меньшее, что волнует. Хосок приоткрывает глаза, сталкивается взглядами с Юнги и не может сдержать улыбки, от чего именно — сам не знает. Просто при виде его, слабо покрасневшего, с поблёскивающей слюной на губах, уже прилипшей ко лбу отдельными прядями чёлкой становится приятно. Просто при виде всего Юнги, в любом амплуа, будь то сдержанность, когда он садится рядом, или раскрепощённость под алкоголем в ночи, становится приятно. Хосок не пожалел, что рассказал Сокджину об этой мимолётной симпатии год назад. Схватил её в воздухе рукой, крепко зажал в ладони и хранил всё это время, чтобы дождаться одного такого вот нужного момента, когда пальцы можно расслабить, тихо выдохнуть на чувства и наблюдать, как они летят прямиком в уже раскрытые ладони Юнги. Он их поймал, Хосок даже не сомневался в обратном.       Звуки, которые он издавал, конкретно отличались от тех, что слышал Юнги в караоке. Порой не такие мелодичные и женоподобные, изредка протяжные, скорее подстать быстрым движениям, которые Юнги вскоре уже не мог контролировать, Хосока становилось слишком мало. Но голос его, пусть и отличающийся от ожидаемого, ни разу не разочаровывал. Наоборот, это то, что нужно было, та самая искренность, о которой он говорил, то, что Юнги действительно хотел услышать. А Хосок, словно зная все его потайные желания, с лёгкостью их исполнил.       В момент, когда стоны переходили на хныканье, Юнги подумал, что оказался слишком груб и всё же замедлился, склонившись над лицом Чона. Но тот торопливым «Нет-нет» попросил продолжать, предупреждая о скорейшей разрядке. Ноги уже онемевали, как и спина, устав от твёрдой стены, у самого Юнги устали руки, Хосок не был тяжёлым, но время, которое он держал Чона, начинало ощущаться в предплечьях и плечах забитыми мышцами. Они могли бы перейти по ту сторону стекла, где есть кожаный диван, что скрипел бы под телами, к которому бы прилипала кожа, а процесс удвоился по времени из-за более комфортной позы, но для этого нужно было прерваться, на что ни один, ни второй пойти был не готов.       По лицу Хосока было понятно — оставались считанные секунды. Из чистой вредности и желания как можно дольше продлить этот момент, Юнги хотел остановиться, словить жалобный стон и разочарованный взгляд, возможно, лёгкий стук ладонью по плечу. Но решил не пытать ни Хосока, ни себя. Последние толчки, возводящие волну возбуждения вдвое, а то и втрое выше. Руками Хосок метается по стене, пока не хватается за предплечья Юнги, крепко сжимая болезненно стонущие мышцы, и стонет сам не своим голосом, на выдохе, отстраняясь от стены в изгибе поясницы, от чего приходится покрепче его удержать. Взглядом Юнги проследил за этим моментом «От» и «До». Зафиксировал каждый звук, запомнил каждую ноту, каждое дрожание ресниц на зажмуренных глазах, скольжение кончика языка по губам. И улыбку, расслабленную, не без знакомой лукавости в наклоне головы, лишь на долю процента уставшую.       — Может, уже отпустишь меня?       Только спустя полминуты Юнги очнулся, поймав себя на том, как глупо улыбается, смотря на Хосока, и до сих пор держит его навесу. А тот снисходительно ожидает, поправляя влажные волосы Мина ото лба назад. Торопливо кивнув, Юнги аккуратно ставит Чона на ноги, помогает одеться, сам натягивает бельё и джинсы, сняв использованный презерватив и кинув в пустую мусорку в углу. Обычно там были стаканчики для кофе, фантики от протеиновых батончиков или листы с текстами, но для всех сегодня что-то случается впервые, и для самой студии звукозаписи — тоже.       — Ноги дрожат. Ужас.       — По тебе не скажешь, что это был ужас.       — Ты лучше, чем я думал. Долго хотел, да?       Возвращаясь в своё типичное «Стесняюсьнемогу», Юнги опускает голову, поджимая губы в улыбке. Хосок хмыкает, разминая затёкшие плечи, поднимает с пола наушники и предлагает послушать запись.       Заходя в студию с двумя стаканчиками кофе и кратким «Ну что там?» в ответ получает грустное «Брак по звуку». Видимо, задели что-то в процессе, может, какой-то провод, в которых Чон мало разбирается, или слишком далеко находились от микрофона, но лицо его не становится расстроенным, наоборот, оставляя кофе на столе перед Юнги, обнимает его руками за плечи со спины, проводя кончиком носа по щеке.       — Значит, придётся повторить. Может, в домашних условиях получится лучше?       Чуть было не подавившись первым глотком кофе, Юнги закашливается и высовывает обожжённый язык. Хосок заливисто смеётся, тут же целует и отстраняется к дивану, захватив свой стаканчик с напитком.       Неоднозначно оборачиваясь вслед его безмятежности, Юнги слышит звук уведомления на телефоне. Сообщение от Сокджина заставляет сердце сплясать быструю зумбу без репетиции.       «Вы там закончили? Как прошло?» — Сокджин искренне интересовался результатом, песня ему понравилась и он уже хотел бы слушать её по пути на работу. Юнги долго думает над ответом, смотря то в открытый диалог, то на попивающего кофе Хосока.       «Бро, прости» — дрожащими пальцами отправляет Мин.       «Что случилось?» — напряжённо приходит в ответ.       «Я трахнул твоего бывшего» — отправляет и сразу же блокирует экран телефона, прикладывая холодную ладонь к горящему лицу. Телефон вновь звякает уведомлением. С опаской Юнги глядит на экран в пуше.       «Ну наконец-то».       Что?       «Что?».       «Пригласи его на свидание».       Юнги поднимает глаза на Хосока. На его покачивающейся в воздухе стопе замечает того же черта, что относительно недавно был ещё у Сокджина. А теперь вырисовывает хитрую улыбку на лице Чона. Усмехнувшись, Юнги поднимается с места, медленно подходя ближе, а Хосок сразу выпрямляется, поднимая голову, готовый принять поцелуй.       Юнги хотел выпустить песню со стонами. Желательно, со стонами Хосока. Стонать под запись Хосок не собирался, да и песня с такими звуками вряд ли бы прошла цензуру. Но она всё равно вышла. Не на общее обозрение, утаённая в стенах студии звукозаписи и ставшая личным афродизиаком, но вышла.