о любви, моделях и судьбе.

— нахера тебе это покрывало? оно мне глаз режет. — ничего не режет, ты просто перебрал. я говорил, что две марки сразу — хуйня идея? в ответ получает лишь пренебрежительный «фырк», а хёнджин откидывется на чужие колени, устраиваясь затылком между. в руках бутылка воды, которую так и не открыли — использовали как орудие избиения, а после, в состоянии бреда, прикладывались к ней носами, будто где-то есть дырки, через которые удобно было бы вдыхать некоторые пары. — не бурчи, нин-и, и без тебя всё… — резко глаза распахивает, смотря в потолок. тут уже и бутылка используется по назначению, крышка трескается, а искусанные губы жадно прикладываются к тонкому горлышку. и этот недовольный взгляд сверху нужно было просто видеть. ян недовольно (читать как «бережно, но заебавшись») скидывает со своих коленей парня, заставляя его макушку треснуться о пол, а воду потечь по лбу. на такую картину — хенджина с мокрой чёлкой и ашалелым взглядом — ответом появляется лишь тихий смех, от которого младший почти физически отмахивается, поднимаясь с тёплого места и вразвалочку направляясь к окну. — душно у тебя пиздец, верно, нин-и, открывай окошко, — в эту довольную рожу почти летит горшок с ни в чём не повинном суккулентом. — ещё что-то проскулишь — и я отправлю тебя пьяного к твоим дружкам, усёк? веский аргумент, против него и не попрёшь. хван прёт против своих заплетающихся ног, грузно падая лбом на острое плечо, чтобы потом по лопатке губами проскользить. на них ещё яркие следы от прошлых укусов не сошли, а он метит на новые. возможно, со стороны чонина было просто отвратительной идеей пускать к себе это модельное безобразие, прожигающее первые дни длительного отпуска вот так: на квартире друга с привелегиями под действием тяжёлых веществ. да и в целом, пускать этого человека к себе. в свой дом. в свой храм, где каждое место буквально бьёт в нос языческой атрибутикой. — разделишь со мной порцию пыли, душа моя? бóльшей ошибкой могло стать только то, что ян никогда не отказывал в том, чтобы употреблять с этим безобразием ещё более глубокое безобразие. прямо под взглядами десятков духов и перед ликом йондона. ну ничего, он обязательно вымолит себе прощение за двоих, но сначала согласится на пригрешение, сидя на полу и глубоко вдыхая с чужих точёных ключиц. извращенцы. — каким, мать твою, образом ты всё ещё не попался на том, что беспросветно сливаешь себя в это? — быть трезвым мне надо было лишь первые пару лет, нин-и. положения резко меняются, и теперь уже с рёбер яна пропадает порошок, оставляя лишь редкие полоски. в голове снова остаётся лишь калейдоскоп мутных образов со стен и яркие отпечатки касаний на бёдрах. третьей ошибкой можно назвать то, что он всё ещё открыт безбожно сексуальным пальцам и не менее горячему взгляду. основой этой ошибки были чудесные вечера несколько лет назад, когда ни о наркотиках, ни о привелегиях не было и слова. были только цветы, совместные командировки и «познакомьтесь с господином яном, моим дизайнером и менеджером». почему это переросло в безудержное удовлетворение в разных дозах и видах? мысли прерывает боль на внутренней стороне бедра — зубы впились почти до крови, и оба уверены, ещё одна единица силы, приложенная к сжатию челюстей, и пришлось бы заживлять раны. чужие руки скользят по талии безумно правильно, собственные же руки ложатся на голые плечи, поднимая к себе, но губы ничего не вещают, лишь редко дёргаются от особенно сильных вздохов. — душа моя, разреши мне быть твоим, — язык почти не заплетается, опыт. чонин такой опыт хочет сжечь и закопать на три фута под свой же дом. — ты не любишь. ты говоришь так из-за амфетамина. в круглых глазах снова то же разочарование, что и каждый раз. но ян не видит. глаза спрятаны в его растрёпаных волосах, когда нос скользит по венке на шее, чтобы губы осторожно обошли над ключицей и впились в единственное чистое место. хван недоволен ответом, хочет вывернуть всего себя и высыпать всё то говно, что принял. но иначе бы правда не сказал. руки снова слишком правильно скользят от предплечий к бёдрам, а оттуда к щиколоткам, чтобы свести и отвести в сторону, положить младшего на бок и дать возможность лечь грудью к его спине. лечь и озадачить, ведь ян и до этого не многое понимал в чужом поведении. как часто ваша модель заявляется к вам с пакетом травы и вы курите на вашей кухне, чтобы потом трахнуть друг друга на ней же и разойтись как только на часах наступит семь утра? для чонина это — обычная пятница. до недавнего времени, когда травка стала марками и порошком, а расход по часам так и не наступал уже несколько недель. — тебе следует съездить домой и отдохнуть. — ты — мой дом. — прекращай, хван хёнджин. протрезвеешь и снова будешь меня игнорировать, — врёт, потому что знает чудесно, почему так происходит. врёт, потому что не хочет рушить и так шаткую карьеру модели. своей модели. того, кого построил и выходил из ничего, и с кем сейчас совершает правонарушения у себя же в спальне. врёт, потому что не хочет оставаться наедине с собой, отсиживая несколько часов перед подоконником и старательно выводя в мыслях каждое слово собственноручно написанных молитв. хочется сидеть в это время у кого-то на коленях, держаться за чьи-то локти и говорить с кем-то в унисон. — я хочу уйти из моделинга. минута тишины не нарушалась даже тяжёлым дыханием, хотя это прямопротивоположно тому, что должно было происходить. — ты — ебучий идиот, если готов на такое пойти, — лис с недовольным выражением лица скидывает чужие руки, садясь к партнёру лицом и с размаху ударяя по его плечу, — проснись, ты на своём пике. — мне это не нужно. — ты лежишь на полу квартиры своего менеджера под веществами и говоришь о том, что хочешь уйти из индустрии только из-за того, что что? я тебе не позволю. — мне нужно тебя видеть и целовать каждое грёбаное утро, а не щеголять по миру в дорогущих шмотках и возвращаться в холодный дом. теперь молчание затянулось на долгое время, потому что обоим в голову дало долгим сдерживанием дыхания ради менее раздражающего плывущее сознание шёпота. светлая макушка тыкается в стену, чонин недовольно морщится и отказывается даже как-то комментировать очередное заявление своей модели. по скромным подсчётам он слышит это уже седьмой раз. и вновь выплыть из сознания помогают зубы, теперь уже нежно сжимающиеся на тазовой кости, когда пальцы разводят колени дальше друг от друга, а плечи не дают ногам сойтись. руки непослушно ложатся на чужие чёрные волосы, разглаживая запутавшиеся пряди, а тёмные глазки-щёлочки с тихим восторгом наблюдают. — я люблю тебя. чонину хочется выть. нет, не говори, молчи, не заставляй снова пройти через эту лекцию. — я люблю тебя, ян чонин. полные губы тыкаются под чужой пупок, невыносимо медленно оставляя там блёклый красный след, а после спускаются к паху, чтобы язык прошёл по основанию члена и пошёл чуть выше. взгляды встречаются и в них почти нет различия: глаза блестят от подступающих слёз, в недрах зрачков безумие из-за веществ, а на самом видном их месте неумолимое желание, бешеные чувства и нетерпение. у одного — доказать, а у другого — поверить. но исход один. ян и хван почти одновременно увлекаются каждый своим, стараясь избежать слишком явных знаков. чонин уже захлёбывается в стонах, ощущая тягучие движения внутри и почти змеиные касания на головке. хван всегда делает всё на высоте, будто не модель, а шлюха. хёнджин и сам часто называет себя так — шлюха индустрии. за деньги приезжает куда-то, выходит в чём надо, ведёт несколько бесед и ничего из этого не выносит. локация с холодного пола сменилась на уже остывшую кровать, откуда был скинут и надоедливый плед, и одеяло, и лишняя подушка, которую всё равно никто не использовал бы. одной под головой с лихвой достаточно. поцелуи слишком быстро для пьяного сознания яна переходят на шею, а после и на губы. губы? хван жадно закрывал свой гештальт на эти чудесные губы, на поцелуи со своим идолом и на отсутствие собственного сознания, когда ему отвечают не менее нуждающимися касаниями. пальцы плетутся друг с другом, когда ян всё же сдаётся, принимая. разрешая. этот день позже окажется в календаре по нескольким причинам. конец карьеры известной модели хван хёнджина гремел по свету ещё несколько месяцев. его открывшиеся отношения, на которые многие сетовали все эти месяца как на причину этого самого конца, являлись первой строчкой многих модных журналов. квартира недо-язычника опустела почти сразу, как и бедный, оставшийся в одиночестве на долгое время йондон. через три года хван хёнджин, известная всему миру звезда, основа понятия «мода», умрёт от сердечной недостаточности, но в руках единственного, что ему было нужно. хван хёнджин умрёт, а вместе с ним что-то в ян чонине, в единственном, кто был для него всем. а ещё через полгода не станет и самого ян чонина, самого ответственного менеджера в модельных кругах и самого искусного дизайнера, которого видел этот мир. вместе с ним умрёт и секрет, что хранился за долго до того, как о нём вообще узнали. хван хёнджин и ян чонин, обручённые до того, как пришли в злой мир фасонов, показов и одежды, умрут с разницей ровно в шесть месяцев, в одном и том же месте, но с разными мыслями. с разными мыслями об одном. о любви.