Калокагатия

      Это была их маленькая игра, не обговорённая никем, но правила которой они приняли оба.       Делая лишь шаг, другой чувствовал сдвиг земли, скрип кед о траву, сбившееся дыхание. В тысячи милях они могли ощутить ритм сердец друг друга; в сотнях — как неудобные пряди щекочут затылок. А когда один переступал порог лаборатории, и оставались жалкие десятки футов — уже на кончиках пальцев могли сказать, что мысли другого были столь тяжелы и жалки, что не стоили внимания.       И несмотря на всю эту связь они всё равно делали вид, что не слышат, не чувствуют другого каждой молекулой, пока тот не появится в поле зрения, перешагивая заветную дверь лаборатории, что отделяла все миры от них. Или их от всех миров — ответ будет зависеть от того, у кого вы спросите это.       — Прекрасный! — как всегда воскликнул Джон, с нагловатой ухмылкой приземляясь прямо на стол, что опасно пошатнулся под чужим весом. — Скучал без меня?       Молчание, столь очевидно следующее, лишь развеселило Харриса, и тот схватил печенье, откусанное им же самим, и ранее оставленное на всё том же столе.       Ничто на столе этом и не изменилось — каждая пылинка осталась на месте. Идеально до зубного скрипа.       Иного от Лололошки и не ожидалось.       Единственное изменение — миска очищенного граната, оставленная около цветов. Зернышки соблазнительно сверкали в свете лаборатории, что Джон, начав болтать несусветную чушь, потянулся к ним, тут же сгрёб пальцами, и бросил в рот.       Лололошка медленно оторвался от ноутбука, за которым сидел уже несколько часов не отрываясь, и проследил за движениями Харриса. Два его единственных задания: очистка граната и оформление бессмысленных таблиц были выполнены без изъяна.       — Идеально! — как сказал сам Джон в моменте, тут же продолжив нести бессмысленный поток информации — информация, впрочем, запоминалась Лололошкой где-то на подкорке, пусть даже и была о том, почему летающие часы имели преимущество над спящими енотами.       Взгляд его самого застыл где-то между Джоном и белой стеной на фоне. Каждое действие, которое он выполнял, било по подкорке сознания, заставляя активизировать давно забытые привычки.       От этого появлялась тошнота, так и грозившая вырваться наружу; но Лололошка знал, что если не будет делать ничего вовсе, то собственный разум сожрёт его, поглотит с потрохами.       Харрис замолчал. Понял он это за секунду «до», а потому вернул взгляд на человека перед ним в тот же момент, когда чужие губы сомкнулись, отдавая миру последний звук.       И связь напряглась, натянулась — непроизнесенная, которая и не должна была открыться миру в силу своей неполноценности, фраза, которой он и не хотел говорить, да и не хотел на деле, повисла между ними:       Ну вот, ты снова это делаешь!       Лололошка вздохнул и отвел взгляд.       Так продолжалось долго — началось ещё до их первой встречи и будет продолжаться после самой последней. Они оба формировали в голове предложения, которые не должны были быть произнесены в силу своей неполноценности — неполноценными в том смысле, что и произносить они их не хотели, но собственный разум, который должен быть скрыт ото всех и привыкший к тому, подводил. Подводил из раза в раз — и им приходилось слушать неправду о себе самих, но правду для себя.       Джон, всегда начинающий и всегда заканчивающий, вновь залез на стол, на этот раз сбивая ноутбук легким движением руки. Закинул ноги прямиком на плечи Лололошки, прогнувшись спиной, напрягая пресс и шею.       Лололошка поднял на него равнодушный взгляд, не делая ничего. Лишь мысли их напряглись, а тело отозвалось мурашками от тока, пробежавшего между ними.       Ведь не должно быть так во вселенной, чтобы две версии одного человека встречались, танцевали и разговаривали? И создано было так, чтобы никогда они не пересеклись, не увидели друг друга, не ощутили связь, которой априори и быть не должно.       В каждом есть «тень» — то, о чём сам человек не подозревает у себя и никогда не увидит. Таков закон мироздания и всего сущего.       Но вот, они здесь — смотрят друг на друга не отрываясь, моргая одновременно и дыша в такт. И видят то, что не должны были увидеть никогда.       Никогда, но как он был рад об этом узнать!       Никогда, но он отдал бы всё, чтобы никогда об этом и не узнавать.

***

      — Ты — вечность, знаешь? — произносит Джон и тут же ныряет за дерево, прячась от его взора.       Лололошка молча становится с противоположной стороны дерева. Проводит рукой по коре, кончиками пальцев ощущая муравьев, что разбегаются от одного их присутствия.       — У тебя нет ни прошлого, ни настоящего, ни будущего, — продолжает Джон всё тем же веселым голосом. Так, словно не чувствует, как вся душа собеседника замирает. — Это — вечность в лучшем её проявлении!       В равнодушии, что почти слилось с самим Лололошкой, является гнилой червячок. Червячок этот был всегда — просто не давал о себе знать до поры до времени. И вот, время это явилось и обозвало его хуже всех взятых вселенских оскорблений.       Джон выглядывает из-за дерева, а после делает шаг, кладя руку на плечо Лололошки. И шепчет:       — Разве не прекрасно?       — Омерзительно.       Произносит он сам и тут же замирает. Джон, стоящий рядом с ним, делает то же самое.       Омерзительно. О-мер-зи-тель-но — раскладывает он по слогам, ощущая каждый на кончике языка.       Слово это не должно было сказано никогда. Никогда в реальности — лишь в его голове в моменты крайнего сумасшествия, когда вся система разваливалась на части, пылала в адском огне в безвозвратном бедствии. Лишь в тот момент, когда грань одного мира размывалась, а другая ещё не проступала — когда все его воспоминания возвращались в мгновенье кристальной ясности и тут же пропадали в бесконечной боли, сомнениях и лжи самому себе.       Связь, впервые ощутившая тишину с обоих сторон — момент невозможного, длившегося меньше сотой доли секунды — взорвалась. Джон хохотал — в реальности — и отошёл от дерева, упал на траву, хватаясь за живот. Сердце его сходило в невозможном темпе, а руки дрожали — дрожали, прямо как Харрис в своей собственной голове. Бился в истерике.       Лололошка почувствовал, как ноги больше не держали его — и пришёл в себя на все той же траве, смотрящим в пустоту.       — Омерзительно! — произнёс Джон с истерическими нотками и тут же отвернулся лицом в землю, продолжая смеяться ещё сильнее. — Омерзительно!

***

      — Ванна уже давно остыла, ты знаешь?       Лололошка промолчал. Он откинулся головой на бортик ванны, подтянув колени к груди. Волосы, порядком отросшие, липли к шее, оставляя неприятное ощущение, заставлявшее мурашки бегать по коже.       Опершись о дверной косяк, Джон стоял, сложив руки на груди, пристально глядя на Лололошку сквозь очки. Весь он был напряжен, пока открывал дверь лаборатории, ступал по полу — но тут же расслабился, проникнув в ванную. И хотя линия его плеч оставалась всё такой же, Лололошка мог сказать, что нервное жужжание, преследовавшее Харриса весь день, прошло.       Лололошка не знал, что думать об этой связи.       Он была мерзкая, слишком откровенная, оголяющая гнилые раны, которые никогда и никто не должен был видеть — даже он сам. Ведь от одного знания их присутствия Лололошке становилось тяжело существовать, функционировать. Вся его душа была сосредоточена на них.       А всё из-за него — Джона Дейви Харриса. Другой версии его самого, одно присутствие которого в этой реальности приносило страданий больше, чем Лололошка знал в его маленьком кратковременном мирке. Мирке, что исчезал в потоке таких же, и вспоминался на мгновение, одного которого было достаточно с лихвой. Но вот — это мгновенье длилось уже больше, чем возможно по всем правилам.       — Знаешь, — произносит Джон, делая размеренные шаги к нему. — Ты знаешь о… мифах? Древних-древних. Да наверняка знаешь!       И Харрис залезает в ванну прямо в своей белоснежной одежде. Вода, начинающая вытекать, никого из них не волновала.       — Миф, в общем-то о том, как бог Подземного мира похитил собственную племянницу, чтобы взять в жёны. А после дал её гранат — ведь кто единожды вкусит плод подземного мира, никогда оттуда не выйдет!       Лололошка молчит. Молчит и слушает о том, как бедная девушка страдала там, внизу — а итоге не сдержавшись, съела зернышки граната прямо перед своим спасением.       — И теперь была привязана девица к подземному миру нав-сег-да, — закончил Джон, и, склонив голову, впился взглядом в Лололошку. — Прям как я к тебе.       Он ведь это был ты! — кричит червячок, желая пробраться в эту реальность. — Ты — тот, кто вручил нам этот гранат!       Но Лололошка молчит и жмурится. Обхватывает голову руками и утыкается ею в колени.       Никогда, лучше бы никогда тебя не встречал! Ты рушишь, рушишь всё, что я хотел закопать, убить в себе, ты, чертов искуситель!       — И эти же древние мифы, древние люди, — шепчет Джон, и Лололошка слышит плеск воды. — Придумали одно слово. Калокагатия. Знаешь, что оно значит?       Он чувствует, как к нему приближаются; как вода выплескивается из ванны, а к нему прижимается чужое тепло, обнимая его скученное тело. Лололошка качает головой, прижимает руки к ушам, съеживается и позволяет себе услышать.       Ведь по-другому и быть не может — так они были устроены. Вселенная специально устроена так, чтобы они никогда не увидели друг друга — и теперь платят за это цену, которую сами не способны понять до конца, но готовы заплатить с надбавкой.